Макихерн хватился телки только на третий день. И то потому, что наткнулся на спрятанный в хлеву новый костюм. Осмотрев его, он понял, что костюм ни разу не надеван. Костюм он нашел утром. Но ничего об этом не сказал. А вечером пришел в хлев, где Джо доил корову. Хотя он сидел на низком табурете, прислонясь головой к коровьему боку, нетрудно было заметить, что ростом он не уступит взрослому мужчине. Но Макихерн этого не видел. Если он что и видел, то — ребенка, пятилетнего сироту, который сидел с ним в коляске декабрьским утром двенадцать лет назад, настороженно замерший и покорно-безразличный, как животное. «Я не вижу твоей телки», — сказал Макихерн. Джо не ответил. Он склонился над подойником, над ровно шипящей струей молока. Макихерн стоял позади него, над ним, глядя сверху.

— Я говорю, твоей телки не видно.

— Знаю, — сказал Джо. — Она, наверно, у ручья. Я за ней сам присмотрю, раз она моя.

— Ага, — сказал Макихерн. Он не повысил голоса. — Пятидесятидолларовой телке вечером не место у ручья.

— Ну, это будет моя потеря, — сказал Джо. — Корова была моя.

— Была? — переспросил Макихерн. — Ты сказал, корова была твоя?

Джо не поднял головы. Струя молока из-под его пальцев с тихим шипением толкалась в подойник. Он слышал, что Макихерн ходит у него за спиной. Но не оглядывался, пока не кончил доить. Тогда он повернулся. Макихерн сидел на чурбаке у двери.

— Ты бы снес сперва домой молоко, — сказал он.

Джо встал; в руке у него покачивалось ведерко. Он ответил упрямо, но спокойно:

— Утром ее найду.

— Снеси домой молоко, — сказал Макихерн. — Я подожду тебя тут.

Джо постоял еще секунду. Потом повернулся. Он вышел из хлева и направился к кухне. Когда он ставил подойник на стол, появилась миссис Макихерн.

— Ужин готов, — сказала она. — Мистер Макихерн уже дома?

Джо отвернулся к двери.

— Скоро придет, — сказал он. Он чувствовал, что женщина смотрит на него.

Она сказала обеспокоенно, несмело:

— Ты как раз успеешь умыться.

— Скоро придем. — Он вернулся в хлев.