Темпл. И я тоже. Слишком долго. Слишком поздно я отправилась туда и слишком поздно вернулась. Вот именно: слишком поздно не только для тебя, но и для себя; поздно, потому что каждой из нас нужно было словно от смерти бежать от воздуха, которым дышит кто-то по фамилии Дрейк или Мэнниго.

Нэнси. Но мы этого не сделали. А вернулись вы вчера вечером. Это я тоже слышала. И знаю, где вы были этой ночью, вы и он. (Указывает на Стивенса.) Вы ездили к мэру.

Темпл. О господи, к мэру. Нет, к губернатору, к Большому Человеку, в Джексон. Конечно, ты догадалась, когда поняла, что мистер Гэвин не придет петь с тобой. Собственно, ты не можешь знать того, что сказал нам губернатор. Пока не можешь, какой бы ясновидящей ни была, потому что мы — губернатор, мистер Гэвин ия — даже не говорили о тебе; я — мы поехали туда не просить, или подавать прошение, или отпускать грехи, а потому, что моим долгом, правом, привилегией было… Нэнси, не смотри на меня.

Нэнси. Я не смотрю. Ничего. Я знаю, что сказал вам губернатор. Могла бы сказать вам еще вчера вечером, что он скажет, и избавить вас от поездки. Может, мне нужно было бы… известить вас, когда услышала, что вы вернулись домой, и догадалась, что вы и он (снова указывает на Стивенса едва заметным кивком, руки ее сложены на животе, будто она все еще в переднике), видимо, поедете туда. Только я не сделала этого. Но ничего…

Темпл. Почему? Да, смотри на меня. Это тяжело, но другое невыносимо.

Нэнси. Что?

Темпл. Почему ты не известила меня?

Нэнси. Потому что это была надежда: ее труднее всего сломить, забыть, отвергнуть, она — последнее, с чем расстается несчастный грешник. Может, потому, что больше ничего у него нет. По крайней мере, он держится, цепляется за нее. Даже если спасение у него под рукой и ему нужно только выбрать между одним и другим; даже если спасение у него в руках и ему нужно только сжать пальцы, старый грех пересиливает его, иногда, сам не сознавая этого, он отвергает спасение и цепляется за надежду. Но ничего…

Стивенс. Значит, раз есть спасение, надежда не нужна?