Нэнси. Не вынужден. Ты ничего не можешь поделать. И Он это знает. Но ты можешь страдать. И это Он тоже знает. Он не велит тебе не грешить. Только просит. И Он не велит страдать. Но дает тебе эту возможность. Он дает все, что может придумать тебе по силам. И Он спасет тебя.

Стивенс. И тебя тоже? Убийцу? В раю?

Нэнси. Я могу работать.

Стивенс. Арфа, одеяния, пение, видимо, не для Нэнси Мэнниго — после того, что случилось. Но остается еще работа — мыть, подметать, может быть, даже нянчить детей, не пускать их под ноги взрослым?

Он делает паузу. Нэнси молчит, стоит неподвижно, не глядя ни на кого.

Он делает паузу. Нэнси молчит, стоит неподвижно, не глядя ни на кого.

Может быть, даже этого младенца?

Нэнси не шевелится, ни на кого не смотрит, лицо ее спокойно, безмятежно, невыразительно.

Нэнси не шевелится, ни на кого не смотрит, лицо ее спокойно, безмятежно, невыразительно.

Стивенс. И его тоже, Нэнси? Ты ведь любила этого младенца, даже в тот миг, когда подняла на него руку, зная, что ничего больше не остается? (Нэнси не шевелится и не отвечает.) На небесах этот младенец будет помнить только нежность твоих рук, потому что земля будет сном, который ничего не значит. Так?

Темпл. Или, может, не этот младенец, не мой, потому что я убила его, когда улизнула из того поезда восемь лет назад, и прощенье, забывчивость, какие могут быть у шестимесячного младенца, потребуются мне. А другой, твой, ты рассказывала, что носила его в себе шесть месяцев, потом пошла на пикник, или на танцы, или на бокс, или куда-то еще, муж ударил тебя ногой в живот, и ты лишилась его. И он тоже?