— Постой, — сказал он, взял саквояж под мышку, другой рукой достал из внутреннего кармана предписание, карандаш и, встряхнув бумагой, развернул ее. — У нас в Париже тоже есть система. Это француз.

— Верно, — ответил капрал.

— Ничего не оторвано. Все на месте.

— Верно.

— Ни полка, ни звания определить нельзя.

— Верно.

— Тогда подпиши, — сказал ему сержант, протягивая карандаш. — А ты, приказал он ближайшему солдату, — повернись кругом и пригнись.

Солдат повиновался, сержант расстелил на его спине бумагу, и капрал расписался.

— Нужна еще подпись вашего лейтенанта, — сказал сержант капралу, забирая у него карандаш. — Иди скажи ему.

— Ладно, — ответил капрал уже на ходу.

— Все в порядке, — сказал сержант носильщикам. — Несите наверх.

— Подожди, — сказал один из них. — Сперва выпьем.

— Нет, — ответил сержант. — Когда погрузим его в машину.

Ему не хотелось ехать в эту командировку, и ему в самом деле здесь было не место, потому что теперь все двенадцать набросились на него и отняли саквояж, не злобно, не возмущенно, лишь быстро: без горячности, почти равнодушно, почти рассеянно, так срывают для растопки листок с прошлогоднего календаря; бывший взломщик на этот раз действовал в открытую, он достал свой инструмент и на глазах у всех стал возиться с замком. Они думали, что саквояж удалось отнять так легко и быстро потому, что сержант один, а их много, и уставились на единственную бутылку сперва с изумлением, потом с яростью, потом с чем-то похожим на ужас, а сержант стоял над ними и посмеивался с каким-то мстительным и торжествующим наслаждением.

— А где остальные? — спросил один.

— Выбросил, — ответил сержант. — Вылил.

— Какое там вылил, — сказал другой. — Продал.

— Когда? — сказал еще один. — Когда он мог их продать? Или вылить?

— Пока мы спали в грузовике.

— Я не спал, — сказал второй.