Вот она и ждала. Была суббота. Дядя Гэвин дважды входил в кабинет (мы все еще так называли эту комнату, хотя и не в мамином присутствии, потому что так ее звал дедушка, но в конце концов и мама перестала называть ее библиотекой), где мама сидела и что-то записывала, может быть, белье для прачечной; два раза он входил и выходил, но она не обращала внимания. Потом он сказал: — Я думал, может быть… — Они так всегда разговаривали. То есть они так разговаривали, наверно, потому, что они были близнецы. То есть я так решил, потому что никогда не видел других близнецов и сравнивать не мог. Она даже писать не перестала.

— Конечно, — сказала она. — Может быть, завтра? — Тут он мог бы уйти, потому что оба, очевидно, поняли, о чем речь. Но он сказал:

— Спасибо. — Потом обратился ко мне: — Кажется, тебя на улице ждет Алек Сэндер?

— Глупости! — сказала мама. — То, что он узнает от тебя про шестнадцатилетних девочек, наверно, во сто раз невиннее, чем то, что он в один прекрасный день узнает от самих шестнадцатилетних девочек. Значит, позвонить ее матери и попросить, чтобы она разрешила ей прийти к нам завтра обедать, или ты сам позвонишь?

— Спасибо! — сказал дядя Гэвин. — Хочешь, чтобы я тебе рассказал про все про это?

— А ты хочешь? — сказала мама.

— Да, может быть, так будет лучше, — сказал дядя Гэвин.

— А нужно ли это? — сказала мама. На этот раз дядя Гэвин промолчал. Потом мама сказала: — Ну, что ж. Мы тебя слушаем. — И опять дядя Гэвин промолчал. Но тут он снова стал прежним дядей Гэвином. Понимаете, до этой минуты он разговаривал так, как иногда разговаривал я сам. Но сейчас он стоял, смотрел на мамин затылок, опустив лохматую седую голову, вечно нестриженную, и прокуренный черенок тростниковой трубки торчал у него из нагрудного кармана, а глаза, лицо такие, что никогда наверняка не угадаешь, что он сейчас скажет, а когда скажет, то всегда понимаешь, что это верно, только сказано немножко чудно, как никто другой не скажет.

— Н-да, — сказал он. — Если уж такой человек, как ты, при твоей полной неспособности верить сплетням и грязным пересудам, тоже что-то придумывает и сочиняет, так могу себе представить, что измышляет весь Джефферсон, все специалисты по этой части. Клянусь Цицероном, я просто молодею: вот пойду в город и куплю себе красный галстук. — Он посмотрел на мамин затылок. — Спасибо тебе, Мэгги, — сказал он. — Тут все наши усилия нужны, вся наша добрая воля. Спасти Джефферсон от Сноупсов — это потребность, необходимость, долг. Но спасти Сноупса от Сноупсов это честь, привилегия, заслуга.