Там стоял дамский дорожный несессер.

— Да это же для путешествий, — сказала мама.

— Правильно, — сказал дядя Гэвин.

— Для путешествий, — сказала мама. — В дорогу, в отъезд.

— Нет, то есть да, — сказал дядя Гэвин. — Ей и надо уехать отсюда. Уехать из Джефферсона.

— А чем Джефферсон плох? — сказала мама. Мы все трое стояли у магазина. Мы стояли и смотрели на дамский несессер со всеми принадлежностями, и я видел наши отражения в витрине. Мама говорила ни тихо, ни громко, просто очень спокойно. — Ну, ладно, — сказала она, — чем Линде тут плохо?

И дядя Гэвин ответил таким же голосом: — Не люблю, когда что-то пропадает зря. Надо дать человеку возможность сделать все, чтобы его жизнь зря не пропадала.

— Вернее, дать кому-то возможность сделать так, чтобы зря не погубить молодую девушку? — сказала мама.

— Ну, ладно, — сказал дядя Гэвин. — Я хочу, чтобы она была счастлива. Каждому надо дать возможность стать счастливым.

— Что, конечно, невозможно, останься она в Джефферсоне, — сказала мама.

— Ну, ладно, — сказал дядя Гэвин. Они не смотрели друг на друга. Казалось, они и говорят не друг с другом, а обращаются к смутным отражениям в витрине, вот так, как бывает, если записать на бумажке какую-то мысль и положить в чистый, ненадписанный конверт или, вернее, в пустую бутылку, запечатать и бросить в море или, быть может, записать две мысли и запечатать листки навеки в две бутылки и обе разом пустить в море, по течению, по волнам, пусть плывут, пусть дрейфуют до самого края света, к вечным льдам, и все же эти мысли останутся неприкосновенными, нетронутыми, ненарушенными, останутся мыслями, истинами, может быть даже фактами, хотя ни один глаз их никогда не увидит, никакая другая мысль не зародится от них, не встретится, не вызовет ни радости, ни подтверждения, ни горя.

— У каждого должно быть право, и возможность, и обязанность сделать так, чтобы все были счастливы, заслуживают ли они этого или нет, даже хотят ли они этого или нет, — сказала мама.

— Ну, ладно, — сказал дядя Гэвин. — Прости, что я тебя задержал. Пойдем. Пора домой. Пусть миссис Раунсвелл пошлет ей букет гелиотропов.

— Почему же? — сказала мама, взяла его под руку, повернула, и три наши отражения в витрине тоже повернулись, и мы подошли к дверям и вошли в магазин, мама — первой, прямо в отдел дорожных вещей.

— По-моему, вон тот синий для нее лучше всего, он пойдет к ее глазам, — сказала мама. — Это для Линды Сноупс, к выпуску, — сказала мама мисс Юнис Гент, продавщице.

— Как мило! — сказала мисс Юнис. — А разве Линда собирается путешествовать?