– Oh, monsieur, on ne parle pas de la religion dans la guerre[136].

– Хорошо сказано, Джек, – поддержал его Норсертон. – Если бы все дело было только в la religion, так пусть попы и дерутся между собой вместо меня.

– Не знаю, джентльмены, каково ваше мнение, – сказал Джонс, – но, по-моему, не может быть ничего благороднее, как защищать свою религию; из немногих прочитанных мной книг по истории я сделал заключение, что храбрее всех сражались солдаты, одушевленные религиозным пылом. Что касается меня лично, то, хотя я люблю короля и родину, надеюсь, не меньше других, все же интересы протестантской религии являются немаловажной причиной, побудившей меня сделаться волонтером. Норсертон лукаво подмигнул Аддерли и шепнул ему:

– Давай-ка посмеемся над ним, Аддерли, проучим нахала. – Потом, обратившись к Джонсу, сказал: – Я очень рад, сэр, что вы поступили волонтером в наш полк, потому что, ежели наш поп хватит лишнее, вы с успехом можете заменить его. Полагаю, вы были в университете, сэр; разрешите узнать, в каком колледже?[137]

– Я не был не только в университете, сэр, – отвечал Джонс, – но даже и в школе: видите, какое у меня преимущество перед вами!

– Я высказал свое предположение лишь на основании ваших обширных познаний, – заметил прапорщик.

– Ах, что касается познаний, сэр, – отвечал Джонс, – то их можно приобрести не бывши в школе, равно как и бывши в ней – не научиться ничему.

– Прекрасно сказано, волонтер! – воскликнул лейтенант. – Право, Норсертон, лучше оставьте его в покое: не по зубам орешек!

Язвительное замечание Джонса не очень понравилось Норсертону, но он счел его не настолько обидным, чтобы ответить на него ударом либо словами «мерзавец» или «подлец» – единственные реплики, которые приходили ему на ум. Словом, он промолчал, но решил при первом удобном случае ответить на шутку оскорблением.

Пришла очередь мистеру Джонсу провозгласить, как говорится, тост; он не удержался и назвал свою дорогую Софью. Сделал он это тем более охотно, что никто из присутствующих, казалось ему, не мог догадаться, кого он имеет в виду.

Но лейтенант, распорядитель пира, не удовлетворился одним именем и непременно пожелал знать фамилию Софьи. После минутного колебания Джонс назвал мисс Софью Вестерн. Прапорщик Норсертон объявил, что не будет пить за ее здоровье в той же круговой, в которой бы пил свой тост, если кто-нибудь не поручится за нее.

– Я знал одну Софью Вестерн, – сказал он, – которая была в связи чуть не с половиной всех кавалеров в Бате; может быть, это та самая?

Джонс торжественно поклялся, что это не она, прибавив, что названная им леди из лучшего общества и с крупным состоянием.