тел. 63-77

Дорогая Елена Сергеевна.

Хочется сказать Вам несколько слов. И даже, пожалуй, не Вам, а куда-то, кому-то в пространство. Или, мож[ет] быть, самому себе, но так, чтобы эти слова как-то дошли и до Вас. Мне хочется сознаться перед самим собой, что у меня не хватило сил на самое, казалось бы, простое дело: без всяких слов, хоть несколько минут побыть с Вами, посмотреть Вам в глаза, молча поцеловать Вашу руку. Не хватило сил на это. До такой степени волнительно и потрясающе-высоко напряжение Вашего духа, так велика красота всего Вашего поведения за этот страшный год, — что я почувствовал — нет у меня достаточных сил владения собой, чтобы мужественно и достойно, без истерики, хотя бы на какой-то момент, приблизиться к величию и красоте Вашего духа.

С преклонением и нежностью целую Вашу руку

Василий Качалов.

Письма. Публикуется и датируется по автографу ОР РГБ.

Письма. Публикуется и датируется по автографу ОР РГБ.

В. В. Вересаев — Е. С. Булгаковой. 12 марта 1940 г.

В. В. Вересаев — Е. С. Булгаковой. 12 марта 1940 г.

Дорогая Елена Сергеевна!

Повышенная t° и грипп помешали мне быть на похоронах Михаила Афанасьевича. Позвольте мне хоть в письме выразить Вам глубокое сочувствие в тяжелой потере, которая постигла и русскую литературу, и русский театр: ушел из них крупнейший современный драматург. Преданный Вам

В. Вересаев.

Огонек. 1984. № 17. Затем: Письма. Публикуется и датируется по первому изданию (Автограф ОР РГБ).

Огонек. 1984. № 17. Затем: Письма. Публикуется и датируется по первому изданию (Автограф ОР РГБ).

А. А. Фадеев — Е. С. Булгаковой. 15 марта 1940 г.

А. А. Фадеев — Е. С. Булгаковой. 15 марта 1940 г.

Милая Елена Сергеевна!

Я исключительно расстроен смертью Михаила Афанасьевича, которого, к сожалению, узнал в тяжелый период его болезни, но который поразил меня своим ясным талантливым умом, глубокой внутренней принципиальностью и подлинной умной человечностью. Я сочувствую вам всем сердцем: видел, как мужественно и беззаветно вы боролись за его жизнь, не щадя себя, — мне многое хотелось бы сказать вам о вас, как я видел, понял и оценил вас в эти дни, но вам это не нужно сейчас, это я вам скажу в другое время.

Может быть, и не было бы надобности в этом письме: вряд ли это может облегчить твердого и умного человека с сердцем в период настоящего горя. Но некоторые из товарищей Михаила Афанасьевича и моих сказали мне, что мое вынужденное чисто внешними обстоятельствами неучастие в похоронах Михаила Афанасьевича может быть понято как нечто имеющее «политическое значение», как знак имеющегося якобы к нему «политического недоверия».