— Не подходи! Добром прошу — не подходи!

Решительность Глафиры привела в замешательство Емельяна, а девочка помогла побороть сковывавший ее страх. Она спрыгнула с печи, стала рядом с неродной матерью — тонкая, хрупкая.

Емельян вдруг сник, сел за стол, обхватил голову руками, замычал, как от нестерпимой боли.

Нескладно сложилась Емелькина жизнь после того, как он бежал из Крутого Яра. Год бродяжничал. Связался с такими же — кто от возмездия скрывался. Засыпались на спекуляции. Три года отсидел — сапоги тачал.

Он любил Глафиру. Помнил о ней. Но любил по-своему, не видя в ней человека. И вспоминал лишь ее тело — тугое, упругое. О нем тосковал.

После освобождения направили его к месту жительства. Волей-неволей пришлось возвращаться. Емельян даже обрадовался этому. Да, видно, преждевременно. Не ждала его Глафира. Похорошела, расцвела, а не для него. Вон стоит — едва прикрытая ночной рубашкой, но уже недоступная, чужая. И дитя на руках держит. Свое дитя. Значит, не она тому виной...

Емельян застонал, заскрежетал зубами.

— Чего уселись? — исподлобья глядя на него, осмелев заговорила Люда. — Уходите. Не то вот папка придет...

Емельян снова налился злобой.

— А ну, выметайтесь отседова! — загремел на весь дом.

— Не задержимся, — с достоинством отозвалась Глафира, — девайся, детка, — сказала Люде. И сама накинула платье, потеплей завернула дитя.

Емельян подхватился, распахнул окно на улицу, с остервенением стал выбрасывать Глафирины пожитки.

От двери Глафира глянула на беснующегося Емельяна, и будто жалость к нему шевельнулась в груди, но она подавила в себе это чувство.

— Идем, детка. Идем, — легонько подтолкнула к выходу прижавшуюся к ней девочку. И уже без сожаления, не оглядываясь, вышла, навсегда покидая чужой теперь для нее дом.

6

6

В депо Тимофей увидел начальника политотдела отделения дороги Клима Дорохова, еще издали заговорил:

— На ловца и зверь бежит.

— Это я-то зверь? — добродушно загудел Дорохов. Он был все таким же, каким его прежде знал Тимофей — немногословным, внешне медлительным. Только будто еще шире стал в плечах бывший матрос. Синяя тужурка едва сходилась на его могучей груди. Пожал руку Тимофея. — Располагайся, — пригласил его, усаживаясь на верстак. — Как съездили?

Тимофей поставил сундучок, не спеша достал папиросы, протянул Дорохову.