— Чокнутая какая-то.

— С комсоргом нашим разговаривала. Просила, чтоб направлял ребят учиться.

— Записался?

Сережка словно не слышал вопроса.

— Сама улыбается, а глаза — плачут, — говорил удивленно, недоумевающе.

Их внимание привлек взрыв смеха там, на другом берегу. Сергей покосился в ту сторону, проронил:

— Людку поволокли к воде.

— Пусть волокут, — не оборачиваясь, отозвался Геська.

Они снова лежали против солнца на выжженном зноем порыжевшем спорыше. Молчали.

— Может быть, ей нравится, — наконец, проговорил Геська.

И снова умолк.

А Сережке тоже не хотелось говорить. Це хотелось ни о чем думать. Даже о грустных глазах Клары Георгиевны. Вот так бы лежать и лежать. И чтоб беззвучно, неторопливо проплывали причудливые, подсвеченные солнцем белесые облака.

30

30

Экспериментальная поездка Пыжова вызвала немало толков в депо. Мнения были разные. Сторонники Тимофея не скрывали своего восхищения. Другие пророчили беду, мол, доездится, пока шею свернет. Были и такие, что помалкивали, выжидали, думали.

А Тимофей все так же отправлялся в свои необычные рейсы. И с каждым разом ему цепляли составы все тяжелее. На этом настоял Дорохов, с помощью Громова добившийся того, чтобы бригада Тимофея Пыжова продолжала опыты скоростного вождения тяжеловесов.

Да, разговоров было больше чем достаточно. И просто так судачили вокруг да около, строили всевозможные предположения. И злословили: дескать, этого гагая Пыжова и хлебом не корми, лишь дай покрасоваться на виду у народа. Ну, а желающих последовать его примеру не находилось.

Максимыч избегал этих разговоров. А если и вмешивался, то лишь для того, чтобы приструнить злопыхателей. Каждый раз, сменяя Тимофея, он с тревогой спрашивал: «Ну, как?» Потом придирчиво осматривал машину и удивлялся, что с нею ничего не произошло.

Однажды, сдав паровоз, Максимыч не сошел, как обычно, а остался в будке.

«Проедусь с тобой, — будто между прочим сказал Тимофею. — Все равно торопиться некуда. Холостякую. Старуха гостевать подалась в Киев».