— Что и говорить — трудный хлеб едите, — сказал Сергей Тимофеевич. — Только и вы, педагоги, как мне представляется, не до конца масляные.

— Не возражаю, — отозвалась Анастасия Харлампиевна, — У вас на заводе свои недостатки, трудности, неприятности. У нас — свои.

— Я, Настенька, о том, что школа, давая знания, должна еще и помогать родителям воспитывать в их детях чувства, понимание красоты, благородство. А этому, извини меня, малообразованного, в современной политехнической школе недостаточно уделяется внимания.

— Почему? Я бы так не сказала. Это ведь неразрывно — учеба и воспитание. Меня, например, беспокоят судьбы и благополучных ребят. Есть среди них до обидного незащищенные. Таких просто страшно выпускать в самостоятельную жизнь. Да вот Светочка — Пантелея Харитоновича дочка. С Олежкой нашим училась.

— Объясняешь, будто я Свету не знаю.

— А вот и не спорь, Сережа. Не знаешь. Какая это девчонка! Воплощение доброты, бескорыстия, отзывчивости... Ну и как, по-твоему, реагировали на эти качества наши шалопаи? Прозвали «божьей коровкой». Теперь кончилось ученичество, а она осталась такой же, как была, безгранично доверчивой и наивной. Радоваться бы, что воспитали бесхитростного, сердечного человека, что уже есть он в нашей жизни — идеал доброты, а я тревожусь.

— Да, проблемы, проблемы и проблемы, — продолжал Сергей Тимофеевич. — Наша семья, считаю, более или менее благополучна. Мы с тобой вроде не толстокожие. Об Аленке и Ростиславе ничего худого не могу сказать — чуткие, внимательные, ласковые, добрые... Может быть, потому что учились, когда школьные программы еще не приводили в соответствие с требованиями научно-технической революции, когда еще поддерживался определенный уровень эстетического воздействия. А ВОТ Олег... Шутка ли, за весь наш отпуск — одно коротенькое письмецо! Сколько просил его подкрасить оградку на могилах деда Харлампия и бабы Пелагеи! Не удосужился. Да и вообще...

Анастасия Харлампиевна помрачнела — начинающийся разговор о младшем в семье для нее был неприятен. Она ведь и сама видит его черствость, эгоизм. И ей больно. А Сергей будто находит удовольствие в том, что заставляет ее страдать.

— Можно подумать, что это не твой сын, — обидевшись, сказала она. — Фамилия его, между прочим, Пыжов.

— Ну да, — закивал он. — Все хорошее — от Колесовых, все плохое — от Пыжовых. Как же, помню! — взвинчивал себя Сергей Тимофеевич. — Дорогая тещенька иначе, как разбойным, мой род не называла.

Говорил и сам не понимал, зачем воскрешал давно отшумевшее, не имеющее никакого отношения к их нынешней жизни, заботам, тревогам. К чему эта нервотрепка? Вот и Настенька сорвалась: