Дверь приоткрылась, заглянула Надя:

— Павел Павлович, к вам просится...

Отстранив ее, в кабинет вошел Пташка.

— И не прошусь вовсе, — заговорил он. — Смотрю, бюрократизм развел, Павлович, Трудовую книжку не вырвешь. Гоняют, как... Говорят, у тебя.

— Прежде всего, здравствуй, Пантелей Харитонович, — прервал его Чугурин. — Садись, пожалуйста. Можешь курить. Пепельницу вон там возьми, — качнул головой в угол кабинета, где стоял круглый столик и два стула.

— А я не собираюсь рассиживаться, — отозвался Пташка. — Мое дело — спето. Какая там статья по КЗоТу за прогулы? Подмахни, по петушкам и — врозь.

— Так-то и поговорить со старым знакомым не о чем?

— Что ж говорить, Павлович. Говорилка дерьмом замазана.

— То тебе лучше знать, — безжалостно сказал Павел Павлович, подвигая ему стул.

И Пташка сел. Он был в новом костюме, чисто выбрит, но с перепоя еще остались в глазах красные прожилки, а руки мелко дрожали. И норов, с каким он появился в кабинете, показался Павлу Павловичу лишь инерцией прежнего Пташки.

— Так что у тебя нового, Пантелей Харитонович?

— Есть и новое — дочку пропил. Пока заливался — расписалась с тем негодником.

— Поздравляю, Пантелей Харитонович! — искренне обрадовался Чугурин. — Это же здорово. Лучшего и желать не приходится. Уладилось, как и должно.

— Я еще и в загсе дам разгон, — угрюмо сказал Пташка. — В нарушение инструкции расписали, не выждали...

— Не срамись, — резко заговорил Павел Павлович. — Чего тянуть, если ребенка ждут. Правильно сделали — видно, не буквоеды сидят.

— Там старый Пыжов руку приложил.

— Ну и что? Только спасибо человеку надо сказать за доброе дело... Ты же не учил свою дочку вот так с парнями себя вести. Сергей Тимофеевич, уверяю, тоже не хотел, чтобы его хлопец в восемнадцать лет обзаводился семейством.

Пташка молчал, склонив голову. Потом заговорил — тихо, раздумчиво, будто к самому себе:

— Контузило меня, Павлович. — Уж очень вёдро на душе было, когда этот гром грянул. Не готовым оказался. Прищучило — наворочал делов... Теперь отступать некуда.

— Дети поссорили, дети и помирят, — сказал Павел Павлович. — Не вы первые, не вы последние.