— Терпимо.

— Зато у меня нет никакого терпения.

— Подожди, Нодар. Не балуй, — отмахнулась она. И снова Сережке: — Если станет хуже, позовешь.

— Хуже быть уже не может, — дурачился Нодар, — Слышишь. Васо? Свидание ему назначила. А я хоть пропадай.

— Сам виноват, — не без лукавства упрекнула она его. — Не надо было с бабушкой Катрей любезничать. — И уже склонилась к Василию: — Тебе что-нибудь надо?

— А чо мне? — ответил Василий, — Ничо.

— Тогда спать, мальчики, — Она потянулась к выключателю. — Спать.

— Ты вот, Наталья, лясничаешь с кем зря, а тут сну нет, — заговорил Гребешков. — Дала бы чего испить.

— Вам, товарищ Гребешков, ничего не назначено, — сказала она, — у вас все хорошо.

— Это у меня-то?! — Голос Гребешкова дрогнул и тут же окреп: — Нет уж. Мне лучше знать.

— Ай Гребешков! Ай молодец! — рассмеялся Нодар, — Держись за койку до победного конца!

Наташа взглядом приказала Нодару замолчать, обернулась к Гребешкову.

— Самовольничать я не имею права.

— Для чего только держат вас здесь...

— Очевидно, нужны, — с достоинством ответила девушка, погасила свет и вышла, пообещав Гребешкову передать его жалобу дежурному врачу.

— Нет, — в сердцах заговорил Нодар. — Нехороший ты человек, Гребешков. Неправильный человек.

— Не твоя забота, — огрызнулся  Гребешков. — Молод учить-то.

Он заворочался на койке, удобнее устраиваясь. И вскоре всхрапнул. Умолк и Нодар. Полновластной хозяйкой в палату вошла тишина. Неожиданно до слуха Сережки еле слышно донеслось:

Жалующийся, надрывный голос Василия словно захлебнулся печалью. И сник. И растворился в темени, исчез.

Сережка лежал с открытыми глазами. Угомонились его товарищи по палате, а к нему не приходил сон. Ныла нога. Ранение было тяжелее, болезненней предыдущих. Оно угнетало Сережку, ни на минуту не забывавшего слова хирурга. И чувство обреченности не оставляло его.