Впечатлительный по натуре, он жил в постоянном напряжении. Взволнованность стала естественным, привычным состоянием с того памятного первого боя еще там, в Заполярье, «на Мурманском направлении», как сообщалось в военных сводках, когда его, раненого, вырвал у смерти землячок и однокашник Пантелей Пташка. Потом, после излечения, он уже не попал в свою часть. Военные дороги увели его на юг страны. И эта однажды поселившаяся в нем взволнованность питала, казалось бы, уже иссякающие силы, помогала преодолевать тяготы фронтовой жизни. Тем более-странной и неприятной была однажды овладевшая им какая-то непонятная сонная маята. Клонило к земле. Он почти весь день провел в полудреме под ненадежной защитой кустарников, которые на их участке фронта покрывали пологие отроги гор. И ни снаряды, время от времени с грозным шелестом пролетавшие над позициями, ни надоедливый, будто пульсирующий гул «рамы» — двухкилевого немецкого разведчика-корректировщика «фокке-вульфа», нависшего над передовой, не в состоянии были вывести Сережку из оцепенения.

А ночью батальон поднялся в атаку. Темноту прочертили трассирующие пули. Они словно подсвечивали себе, отыскивая жертву. Выли мины и, разрываясь, брызгали огнем. Батальон зацепился за окраину станицы, где засели гитлеровцы. Бойцы просочились в оборону противника Вот тогда разгоряченного боем Сережку вынесло на минометный расчет. Он нажал на спусковой крючок автомата и не сразу сообразил, что в диске кончились патроны. Уже замеченный врагами, Сережка залег, выхватил гранату, приподнялся, бросил... И тут же, обливаясь кровью, поник. Теряя сознание, еще уловил глухой хлопок разрыва гранаты и отблеск вспышки, осветившей оседающие черные тени...

После того прошло много времени. Был опять госпиталь. И снова сражения. До Миуса дотопал Сережка. Полки перегруппировывались, вели бои местного значения, готовились к штурму. Смерть не унималась. Однако ее зловещие посланцы облетали Сережку стороной. Он готов был уверовать в свою неуязвимость. Прошлое отошло, затмилось другими событиями, впечатлениями. Сережка успел забыть о том пренеприятнейшем чувстве, которое пережил накануне ночного боя в предгорьях Кавказа. Но оно вдруг явилось вновь — расслабляющее, гнетущее. И Сережка уже знал: не к добру...

Что-то забормотал по-своему, по-грузински, старшина — торопливо, возбужденно. Тут же перешел на русский язык: «Нет, шакал, не пройдешь». Матерно выругался, закричал: «Батарея, огонь! Огонь!..» И так же внезапно умолк. Задышал тяжело, с хрипом.

Сережка видел, как заглянула Наташа, настороженно уставилась в угол, где спал Нодар, тихо проговорила: