— Наверно, отец ремнем проучил,— сказал Пигалица.— А Жердь и отца не боится.

— Никто моего братишку не бил и не ругал,— возразила Гульшат.— Заметил отец как-то, что братишка курит, привел его домой, сел рядом. Потом вынул из карманов папиросы, спички, положил на стол. «Вот,— говорит,— сынок, всю жизнь я курил, а пользы от этого дела не видел. Давно собирался бросать. И сейчас даю слово: с сегодняшнего дня и в рот папиросу нс возьму. Папиросы в печке сожгу. Но только и ты мне дай слово, что с этим делом покончишь». Братишка обрадовался, что его не бьют, не ругают, и дал слово...

Гульшат увлеклась рассказом. Так увлеклась, что не замечала презрительных усмешек на лицах ребят, и только когда Жердь, нарочно зевнув пошире, потянулся и встал, она поняла, что весь ее заряд пошел впустую.

— Приветик,— сказал Жердь и зашагал к лагерю.

Сразу, как по команде, ребята вскочили и пошли следом, как стадо за вожаком.

Гульшат печально смотрела им вслед. Идут, руки в карманах, шагают лениво, цепляя носками песок.

Пройдя немного, Жердь обернулся и крикнул:

— Ты нас, фельдшер, не агитируй. Мы и не таких, как ты, слышали. Курили и будем курить. Понятно? А станешь нам лекции читать о вреде куренья, мы и дня тут больше не проживем. Приветик!

Гульшат задумалась. Не получилась у нее первая беседа. А сколько она готовилась к этой встрече, сколько надежд на нее возлагала. Не поняли ее ребята. Они и знать ее не хотят. И она их не поняла. Не знает даже, как их зовут. Ведь если их послушать — у них не имена, а клички: Кот, Карась, Пигалица, Жердь... Жердь у них главарь. Вон они на него как смотрят, глаз не сводят. Если бы на нее так смотрели...

Почувствовав себя слабее этого дерзкого мальчишки, Гульшат снова чуть не расплакалась от обиды.

«Эх! Не то я им говорила,— подумала она,— тут другие слова нужны, другой язык... Какой? Не знаю пока. На каком языке говорят Жердь с Карасем? А ведь говорят и понимают друг друга и я должна их понять и они меня. А без этого ничего у меня не выйдет!»

Глава 2. МАЛЬЧИШКИ.

Глава 2.

МАЛЬЧИШКИ.

Были, конечно, у всех этих мальчишек настоящие человеческие имена. И в паспортах родителей они были записаны, и в классных журналах, и в протоколах детской комнаты милиции... В лагере тоже был список. Гульшат заглянула туда.

Оказалось, что Жердь — Альфред Махмудов. Так назвал его отец по совету мастера цеха. Назвать-то назвал, а выговорить это немецкое имя язык не поворачивался. Сперва отец, потом мать стали звать любимого единственного сына Альфаритом. Баловали родители Альфарита, ни в чем ему не отказывали. Радовались, что растет мальчик стройным, высоким, сильным. А что учился не очень прилежно, так это, думали они, не беда. Не всем же хорошо учиться. В четвертом классе остался Альфарит на второй год. Его даже не поругали. Пожалели только. Он и в пятом остался. А в шестой и вовсе не пошел. С утра до ночи стал пропадать на улице, сделался первым хулиганом в районе. Тут, на улице, и кличка к нему привязалась — Жердь. Вот так и получилось: по документам — Альфред, для родителей — Альфарит, для друзей — Жердь.