Казалось, что и Карлос не нуждается в моих будущих попечениях. Он впитал яд, которым была заражена его мать. Он постоянно лежал рядом с ней на ее кровати, ласкаясь, и не покидал ее ни днем ни ночью. И когда она перестала отвечать на его милый лепет, когда ее глаза сомкнулись и ни единой миной не выражала она ему свою любовь, когда все его усилия пробудить ее от этого глубокого сна остались втуне, когда увидел он меня, оцепеневшего от горя, и Альфонсо с Клэрхен и прочих соседей заливающихся слезами, начал он понимать, что его любимая мама оставила его навсегда. Он не плакал, но весь день искал чего-то и потом пришел ко мне, прильнул своим пылающим личиком к моим коленям и спросил: наверное, придется еще долго ждать, пока мама наконец не проснется? Не сердита ли она на него и почему она ему больше не отвечает? Мое стесненное молчание сказало ему достаточно, и Карлос постепенно все понял. Услыхав, что вскоре ее вынесут прочь, нарвал он букет ее любимых цветов и положил ей на грудь.

Часто заставал я его за тем, что он задумчиво бродил по саду, рвал цветы и, смяв их, вновь бросал на землю. Однажды, увидев меня, разделил он букет на две части — так он делал всегда, — протянул мне половину, но потом опустил голову, и цветы — один за другим — выпали из его рук. Он громко всхлипнул, поднял их и протянул к небу, потому что Эльмира сказала ему, умирая, что туда она взойдет. Так увядал на глазах этот красивый мальчуган. Не прошло и двух месяцев, как лежал мой сын, сокровище моей души, в могиле рядом со своей матерью.

Друзья, которых я приобрел себе среди соседей, пытались утешить меня как могли. Их простая, бескорыстная участливость немало подбодрила меня. Я понял, что кто-то в этом мире меня еще любит, и чувствовал себя не столь одиноким и покинутым. Маленькие радости, которые мне пытались доставить, бесхитростные торжества, которые устраивались в мою честь, рассеивали мои угрюмые мысли, и я чувствовал себя не столь подавленным, пока отвлекался.

Наибольшее же успокоение я находил в записках Эльмиры; по ним понял я впервые, сколь много я потерял с уходом этой прелестнейшей женщины. Ее сдержанные записи запечатлели в себе столь сильную натуру, что она должна была еще и мне доставить утешение. Полная покорность судьбе, непринужденная естественность, с которой Эльмира встречала все обстоятельства, и причины, позволившие ей над ними возвыситься, были поведаны моей душе с гармонической легкостью. То была тихая философия жизни, которая проявляла себя при каждой жизненной случайности.