С—и и я сходились во мнении, что не стоит отягощать поездку, заботясь о слишком больших удобствах. У нас были хорошие лошади, немного клади, и каждый взял лишь единственного слугу. Так мы, совершенно свободные, выехали в белый свет и не зависели от благорасположения почтмейстеров[209], вежливость которых в целом мире одинакова. Я знал, что и в остальных вопросах у нас не будет много разногласий, поскольку С—и являл собой само добродушие. Он заехал за мной рано утром, мы бодро вскочили на лошадей; граф, которого, несмотря на все наши предосторожности, разбудил шум, пожелал нам с балкона счастливой поездки, и мы с легким сердцем покинули Париж.

Радость наша возрастала с каждой милей, отдалявшей нас от этого средоточия всевозможных земных увеселений. Мы и думать забыли об оставленном позади городе, но в жажде все увидеть и всем насладиться созерцали светлое небо, равно любуясь тянущимися в вышине облаками и попадающимися нам навстречу добродушными, бодрыми поселянами. Провинция Берри[210] лежала перед нами, и здесь мы также надеялись сделать множество интересных наблюдений и обрести много удовольствий. Стояла поздняя осень, ветер дул еще сильней сквозь поредевшую листву, но это время года весьма подходило к настроению души, охваченной усталостью.

С—и был, однако, способен обратить глубочайшую боль в неизменную веселость, каждое его слово было проникнуто сочувствием, он искренне проявлял ко всему интерес, умея забываться во всем, что видел вокруг; его божественно чистое и целомудренное воображение помогало ему постоянно оставаться в радостном настроении, которое каждый предмет расцвечивало красками утренней зари. Его испытанное бедами сердце не ожесточилось, несмотря на невзгоды. Да, он был слишком хорош, чтобы иметь всего лишь одного-единственного друга, и у меня в день находилась тысяча причин для ревности по поводу его всеобщей, изливающейся на каждого доброты.

Так ехали мы некоторое время; если приближалась темнота, то торопились и останавливались там, где нам нравилось. С—и имел от природы талант видеть во всем повод для удовольствия; талант сей был не чужд и мне, благодаря выработанной в невзгодах судьбы философии, и поэтому мы с легкостью находили сердечно расположенных к нам людей и повсюду встречали теплый прием. Нет ничего нелепей и противней разуму, как странствовать по миру с иными целями, чем обучение и получение удовольствия; таковой путник всегда пребывает в том же самом ранге и бывает повсюду принят как король. Я видел путешественников с разнообразными свойствами и способностями, но не многие обладали вышеописанным даром столь совершенно, как С—и, который, неподражаемо любезен и готов помочь, безо всяких притязаний приближался к каждой новой открывающейся ему человеческой судьбе. И конечно же, это большое искусство — уметь совершенно скрыть свое положение в обществе и быть среди крестьян крестьянином, среди художников художником, среди купцов купцом и таким образом извлекать из путешествия пользу и получать истинное удовольствие.