В одном из арестантов Пушкин едва узнал своего лицейского друга Вильгельма Кюхельбекера, вернее, Кюхельбекер первым узнал Пушкина.

Мы кинулись друг другу в объятия [, — продолжает Пушкин. —] Жандармы нас растащили. <...> Кюхельбекеру сделалось дурно. Жандармы дали ему воды, посадили в тележку и ускакали[332].

Мы кинулись друг другу в объятия [, — продолжает Пушкин. —] Жандармы нас растащили. <...> Кюхельбекеру сделалось дурно. Жандармы дали ему воды, посадили в тележку и ускакали[332].

Для чего Пушкин упоминает, что, перед тем как неожиданно для себя встретиться с Кюхельбекером, осужденным по делу о декабристах, он раскрыл роман Шиллера о тайных обществах? Не все ли равно, какую книгу он нашел в комнате для проезжающих, если главным в этом эпизоде было не заглавие книжки, а встреча с другом? Очевидно, роман назван здесь намеренно. Упоминание «Духовидца» должно было пробудить в возможном будущем читателе записки определенные ассоциации. Не рассчитывал ли поэт в этом случае на то, что подтекст его рассказа вызовет у читателей такую же гамму сочувствия и сожаления, какую вызывал герой шиллеровского романа — несчастный принц, запутавшийся в интригах и погубленный ими? Не сквозит ли в этой записи сложное отношение Пушкина к неудавшемуся заговору 14 декабря? Ведь среди заговорщиков были его друзья и знакомые, которым он сочувствовал лично, по-человечески. Разделяя многие их свободолюбивые идеи и настроения, он в то же время действий их не одобрял, хорошо помня кровавые истории дворцовых переворотов, пугачевщины и Французской революции. Нам, по крайней мере, предоставлена возможность убедиться, что в России знали о романе Шиллера и читали его.

Первый русский перевод «Духовидца» появился лишь к столетию со дня рождения Шиллера, в эпоху реформ Александра II, в 1860 году. Перевод был специально сделан поэтом-демократом и известным переводчиком М.Л. Михайловым для восьмого тома первого собрания сочинений Шиллера на русском языке, предпринятого Н.В. Гербелем. В составе этого издания роман переиздавался много раз (в седьмой раз — в 1893 году). Выдержал он до революции еще два перевода — Марии Корш (1887) и Н.Н. Голованова (1904), издавался и в советское время — в третьем томе семитомника сочинений поэта под редакцией Н. Вильмонта и Р. Самарина (1956, перевод Р. Райт-Ковалевой). Литературные отзвуки шиллеровского сюжета у нас еще не изучены. Возможно, они обнаружатся в обширной русской беллетристике, как старой, так и современной, весьма склонной к тематике интриг и тайн, в русском философском романе. В виде предположения укажем на «Мастера и Маргариту» М.А. Булгакова — произведение, в котором несомненно был принят во внимание опыт немецкой классики («Фауст» Гёте) и немецкого романтизма. Не ведет ли тема параллельного, подспудного мистического мира, управляющего действиями персонажей, к «Духовидцу» Шиллера?