Десять часов сердито врезались в одиннадцать, время сбилось в запутанный клубок и замедлило свой бег. Неожиданно поезд остановился посреди погруженной в темноту сельской местности, время от времени производя короткие обманные рывки и хрипло высвистывая некую хвалебную песнь в глухую октябрьскую ночь. Энтони прочел газету от корки до корки, включая передовицу, комиксы и посвященные войне стихи. Вдруг его взгляд упал на колонку, озаглавленную «Шекспирвилль, Канзас». Оказывается, торговая палата Шекспирвилля недавно затеяла энергичные дебаты, в ходе которых решалось, как лучше называть американских солдат: «Сэмми» или «Сражающиеся христиане»? От этого известия у Энтони пропал дар речи. Уронив газету, он зевнул и пустил свои мысли в свободный полет. Задумался, почему опоздала Глория. Казалось, произошло это так давно, и одиночество отозвалось в сердце острой болью. Энтони пытался представить, как жена рассматривает свое новое положение и какое место в ее мыслях отведено мужу. Эти размышления повергли еще в более глубокое уныние, и Энтони снова открыл газету и углубился в чтение.

Члены торговой палаты Шекспирвилля остановили свой выбор на «Солдатах свободы».

Две ночи и два дня тряслись они в поезде, движущемся на юг. Время от времени он делал загадочные, не поддающиеся объяснению остановки среди местности, явно представлявшей собой высохшие пустоши, а затем с напыщенным видом пролетал мимо крупных городов, притворяясь, что страшно торопится. Прихоти поезда стали для Энтони предзнаменованием грядущих причуд всего армейского начальства.

На бесплодных пустошах им приносили из багажного вагона бобы с беконом, которые Энтони поначалу не мог взять в рот, а потому приходилось довольствоваться скудным ужином в виде молочного шоколада, выданного в одной из деревенских лавок. Но уже на второй день угощение из багажного вагона стало казаться на удивление аппетитным. Утром третьего дня поползли слухи, что примерно через час поезд прибудет к месту назначения в лагерь Кэмп-Хукер.

В вагоне стояла нестерпимая жара, и все сняли френчи. В окна пробивалось солнце, усталое и древнее, желтое, как пергамент, во время движения поезда оно расплывалось, теряя форму. Солнце пыталось проникнуть в вагон ликующими квадратами окон, но получались лишь бесформенные аляповатые мазки. Зрелище вызывало отвращение своим однообразием, и Энтони не на шутку встревожился, что превратится в ось вращения для всех этих неуместных лесопилок, деревьев и телеграфных столбов, вертевшихся вокруг с безумной скоростью. А за окном солнце рассыпалось тяжеловесным тремоло над дорогами цвета оливок и коричнево-желтыми хлопковыми полями. Вдали виднелась неровная полоска леса, в которую местами вклинивались серые скалы. Вдоль железнодорожного полотна встречались редко разбросанные кое-как залатанные убогие лачуги. Между ними то тут, то там мелькала фигура одного из представителей апатичного и медлительного населения Южной Каролины или бесцельно шатающегося темнокожего с угрюмым растерянным взглядом.