Потом лес отступил, и поезд выкатил на широкую равнину, похожую на запеченную корочку гигантского пирога, посыпанную, словно сахаром, бесчисленными палатками, которые расположились в виде геометрических фигур. Поезд нерешительно остановился, солнце, телеграфные столбы и деревья постепенно приобрели привычные очертания, и окружающий мир плавно вкатился обратно в повседневность, в центре которой оказался Энтони Пэтч. Усталые потные люди вывалили из вагона, ловя ноздрями незабываемый аромат, которым пропитаны все постоянно действующие военные лагеря, – запах гниющих отбросов.

Лагерь Кэмп-Хукер представлял собой удивительно живописную и впечатляющую картину, при виде которой возникало предположение, что перед вами горняцкий поселок, построенный в 1870 году, а от роду ему – две недели. Лагерь состоял из деревянных лачуг и грязно-белых палаток, что соединялись между собой дорогами, а также утоптанных учебных плацев, обсаженных по периметру деревьями. Тут и там виднелись зеленые домики «Союза христианской молодежи», малопривлекательные оазисы с удушливым запахом мокрого фланелевого белья и наглухо закрытых телефонных будок. Напротив каждого домика обычно располагалась войсковая лавка, где кипела жизнь под вялым руководством одного из офицеров. Благодаря мотоциклу с коляской он, как правило, ухитрялся превратить очередной наряд в приятное времяпровождение с радующими душу беседами.

По пыльным дорогам сновали солдаты квартирмейстерской службы, тоже на мотоциклах с колясками. Разъезжали генералы в выделенных правительством автомобилях, делая время от времени остановки, чтобы скомандовать «смирно!» утратившему бдительность наряду, испепелить грозным взглядом капитанов, марширующих во главе своих рот, с подобающей помпезностью задать темп вычурной игре в показуху, которая восторженно велась по всей стране.

Первую неделю после прибытия к месту службы заполнили прививки, медосмотры и начальная строевая подготовка. В конце каждого дня Энтони чувствовал себя совершенно измотанным. Общительный беззаботный сержант-снабженец выдал ему ботинки не того размера, и в результате ноги так распухли, что последние часы перед отбоем превратились в настоящую пытку. Впервые в жизни, в промежутке между обедом и сигналом на вечернюю подготовку, он бросался в койку, с каждой секундой погружаясь все глубже в ее бездны, и немедленно засыпал. Шум и смех вокруг тускнели и блекли и уже воспринимались как дремотное летнее жужжание. Утром Энтони просыпался с болью во всем одеревенелом теле, опустошенный, словно выходец с того света, и спешил на улицу, чтобы встретиться с такими же призрачными фигурами, которые копошились на дорожках между палатками. А сигнальная труба, захлебываясь, изрыгала в серые небеса визгливые хриплые звуки.