Да, он любил и гладкость севрской чашки, и ее трещинки, кракелюры, сколы. Чувствовал подушечками пальцев и – сердцем. Чтобы убедиться в этом, надо перечитать не только «Приключения Эме Лебёфа», не только «Зарыта шпагой…», не только статью о Сомове, каждая строка которой выдает знание тайнописи XVIII века, но и «Александрийские песни»! Кузмин хитрит, что речь об Александрии («Ах, покидаю я тебя, моя радость, и долго-долго тебя не увижу»). У него здесь такая же «Александрия», как у Пьера Луиса в романе «Афродита». Между прочим, в подзаголовке к одной из «Александрийских песен» сказано: «Подражание П. Луису». Действительно, в «Песнях Билитис» Луиса есть аналогичный сюжет и даже образы! Во всех этих «песнях», как во всем существе Кузмина, – дух XVIII века: его изящество, его изнеженность, его усталость, его «валторность», его «тлетворность», его беззащитность пред надвигающимися ураганами. Так что ничего удивительного в повороте головы Кузмина к родному XVIII веку. И похвальна, хотя и рискованна (потому и похвальна, что рискованна!) попытка схватить и удержать в слабых руках монстра, каким был граф Калиостро.

Когда большой писатель бросает публике литературный манифест, вызывающую или спокойную теорию, можно быть уверенным: на практике он своим заповедям не последует. Каприз, фантазия, какая-нибудь случайность заведет его «не в ту степь». Но капризнейший из капризных – Михаил Кузмин – создал сказку о Калиостро в абсолютном соответствии со своей теорией кларизма. Январский номер журнала «Аполлон» (1910) начинается со статьи Кузмина «О прекрасной ясности». Там мы находим вот что: «Любимому же другу на ухо сказал бы: если вы совестливый художник, молитесь, чтобы ваш хаос (если вы хаотичны) просветился и устроился, или покуда сдерживайте его ясной формой: в рассказе пусть рассказывается, в драме пусть действуют, лирику сохраните для стихов, любите слово, как Флобер, будьте экономны в средствах и скупы в словах, точны и подлинны, – и вы найдете секрет дивной вещи – прекрасной ясности, которую назвал бы я «кларизмом».

Прекрасно сказано. Хотя одного, видимо, Кузмин не учел. Бывают эпохи и герои неясные, неподвластные ни «здравому смыслу» историков, ни безумному желанию писателей схватить их на лету. «Ясной» формой такие характеры не сдержать. Даже если эпоха близка автору по духу.

* * *

Можно легко представить себе замешательство современников. В самый разгар «века просвещения», «века разума» человек по имени Калиостро, в распоряжении которого «двенадцать или пятнадцать физиономий», рассказывал на смеси итальянского, французского и арабского, что родился он посреди Чермного моря: получил образование под Большой пирамидой; что существуют великаны и таинственные города в десять раз больше Парижа; что ему известно не только то, что происходит сейчас в Вене, Лондоне, в Париже, но и что произойдет через двадцать лет; что Александр Великий и сейчас еще живет в Египте и возглавляет общество чародеев, заботящихся о воинах; что царица Савская достигла в магии необычайного совершенства; что высшая премудрость была раньше свойственна и мужчинам, и женщинам, потому что те не были преданы, как нынешние, – ни суетному честолюбию, ни «чувственным приятностям»… А его жена-красавица была наглядным подтверждением упорного слуха: Калиостро владеет эликсиром, способным дарить вечную молодость. Но и это не все. «Около сего времени, – рассказывает очевидец. – был болен секретарь нашего коменданта… Тот, кто его пользовал, всех уверял, что ему только осталось жить 24 часа… По неотступной просьбе самого коменданта взялся лечить его Калиостр и к великому всех удивлению почти совершенно его вылечил. С сего-то времени начинается самая блестящая жизнь сего человека. Везде желали иметь Калиостра, везде почитали за славу об нем говорить, вести с ним знакомство и его хвалить».