– У вас одно нехорошо, – сказала Настасья Ивановна, невольно завидуя благополучию Хайбибулы. – Вы выдаете девушек замуж насильно… да.

– Мы?! Насильно?!. – недоумевал Хайбибула. – Пришло девушке время – и выдаем, а насильно – нет… Сделай милость.

– Девушка, может быть, и в глаза не видала своего жениха…

– А зачем ей смотреть? Отец да мать получше смотрят…

– А она его все-таки не знает и не может любить…

– Эге, не может… Все может, когда замуж вышла. Все… Ваша девушка сегодня посидит с кавалером, завтра посидит с кавалером, семь раз посидит с кавалером – девушки и нет… Тридцать пять лет служу и все могу отлично понимать. Девушка… Разве нашу татарскую девушку посадят в такую конуру? Эге, старый Хайбибула все понимает… У меня своя дочь есть; разве я ее посажу на вокзал газеты продавать? Шайтан печатал ваши газеты… все врут…

– У вас по четыре жены у каждого татарина, – сказала Настенька.

– Такой закон… У меня одна жена, а кто хочет… Зато у нас старых девок нет и других пустяков… У нас девку из семьи не выпустят, потому что больно ее берегут… У нас девка – дорогой товар. Вашу девку жених без приданого не берет, а за нашу девку жених большой калым платит.

В словах старого татарина Настасья Ивановна против желания находила много правды, точно он говорил о ней, больше – точно он видел все, что она сейчас переживала. Даже шестнадцатичасовое сиденье в будке не могло убить живого человека… Да, у Настасьи Ивановны была тайна, настоящая тайна, о существовании которой догадывался один Хайбибула, когда говорил о «пустяках», да еще, как ей казалось, знали музыканты. Они точно досказывали ей то, чего она не могла выговорить словами, а только чувствовала. Все эти медные трубы, скрипки и контрабасы пели вместе с ее сердцем, жаловались, страдали, плакали и радовались… О! пусть разгуливают эти счастливые, разодетые, красивые дамы, за которыми ухаживают красивые и разодетые и счастливые кавалеры, – никто и ничего не узнает о большой тайне худенькой маленькой девушки, которая сидит все лето в своей будке.

В первый раз он подошел к ее будке и по рассеянности спросил не газету, а спичек.

– Это рядом, – ответила они и только теперь увидела стоявшего у ее прилавка стройного молодого студента.

– Ах, виноват, барышня, – весело ответил он и засмеялся решительно без всякого основания.

Настасья Ивановна посмотрела на него и только чувствовала, как у нее захолонуло на душе. Да, это был он, настоящий он… Боже мой, какая красота родится на свете! Девушка представляла себе его именно таким: высокого роста, стройный, с румяным свежим лицом, маленькими рыжеватыми усиками, распущенными по последней моде на концах, что придавало этому молодому лицу немного удивленный вид. А какие ласковые карие глаза, какая милая, безобидная улыбка, свежий, с не остывшими еще детскими нотками голос – и вообще что-то такое свежее, молодое, радостное, счастливое и еще не проснувшееся от здорового детства.