II

Пока Марья Александровна устроилась на палубе, где у нее была своя любимая скамеечка, она успела пережить тысячи самых разнообразных, специально-материнских мыслей и чувств. Да, она уже видела своего Борю взрослым мужчиной, в котором, по всей вероятности, повторится его отец. Он будет так же тянуть слова, так же отвратительно спорить и любить на свете только самого себя. Жену он выберет себе такую же безответную, как его мамаша, и будет ее подавлять на каждом шагу своим ничтожным величием. А под старость превратится вот в такого волжского лендлорда, как этот Николай Петрович. Марью Александровну охватило какое-то щемящее и нехорошее чувство, точно она была в чем-то виновата.

«Да, голос крови», – почему-то повторила она про себя, резюмируя беспорядочное течение своих мыслей.

Боря успокоился и смотрел на Волгу усталыми глазами. А она была так красива, эта истинно-русская река, – красива какою-то ленивой красотой, точно бесконечная проголосная песня, которая лилась без конца-края, выкидывая отмели, заливая луга и заслоняя горизонт широкими плесами. Хотелось смотреть на нее без конца, переживая ту русскую тоску, которой тоже нет конца-края. Да, хорошо и немного жутко, и как будто чего-то жаль… Ведь в жизни каждого найдутся и свои мели, и перекаты, и высокие берега, и широкие, весенние разливы… Именно такое настроение переживала Марья Александровна, по целым часам сидя на палубе, а сейчас ей сделалось как-то особенно грустно. Что осталось впереди, если разобрать? Неужели вся жизнь уже исчерпана, и все сводится на отбывание какой-то повинности, день за днем, неделя за неделей?..

– Скучно… – резюмировала она вслух свои мысли. – И Клеопатре Павловне тоже скучно…

Мужчины от скуки хоть играют в карты или напиваются, а в лучшем случае заводят бесконечный русский спор, кончающийся ничем.

Занятая своими мыслями, Марья Александровна совсем не заметила, как показалась вдали та пристань, на которой они должны были выйти. Муж ее разыскал и сухо проговорил, поднимая плечи:

– Вы готовы, Marie?

Он терпеть не мог этих бесконечных дамских сборов, когда десять раз приходится отворять чемоданы, чтобы положить одну за другой забытые вещи. А чего стоит даме одеться, когда шляпа валится набок, крючки расстегиваются, завязки рвутся, шпильки выпадают…

– Сейчас пристань, – проговорил Петр Николаевич, делая усталое лицо.

– Пожалуйста, пусть Боря побудет с тобой, пока я укладываю вещи, – почему-то виноватым голосом ответила Марья Александровна. – Я не заставлю себя ждать…

– Хорошо.

Марья Александровна никак не могла понять мужа, который раздражался из-за всяких пустяков. Это ее сердило до слез, как и сейчас. Она торопливо принялась за работу и быстро ее кончила, так что пароход не успел еще дать свистка. Она вся раскраснелась и должна была напудриться, к чему прибегала только в крайних случаях. В коридорчике, разделявшем каюты, Марья Александровна при выходе встретила Клеопатру Павловну и еще раз извинилась пред ней за своего буяна.