– Это твоя жена? – спросил он, не скрывая удивления.

На фотографии была довольно красивая молодая женщина, добрая и ясная.

– Будущая, – сказал Егор. Ему не понравилось, что начальник удивился. – Ждет меня. Но живую я ее ни разу не видел.

– Как это?

– Заочница. – Егор потянулся, взял фотографию. – Позвольте. – И сам засмотрелся на милое русское простое лицо. – Байкалова Любовь Федоровна. Какая доверчивость на лице, а! Это удивительно. Да? На работницу сберкассы похожа.

– И что она пишет?

– Пишет, что беду мою всю понимает… Но, говорит, не понимаю: как ты додумался в тюрьму угодить? Хорошие письма. Покой какой-то от них… Муж был пьянчуга – выгнала. А на людей все равно не обозлилась.

– А ты понимаешь, на что ты идешь? – негромко и серьезно спросил начальник.

– Понимаю, – тоже негромко сказал Егор. И спрятал фотографию.

– Во-первых, оденься как следует. Куда ты такой… Ванька с Пресни заявишься. – Начальник недовольно оглядел Егора. – Что это за… Почему так одет-то? А Егор был в сапогах, в рубахе-косоворотке… Фуфайка какой-то форменный картуз должны были вовсе снять всякое подозрение с Егора – не то это сельский шофер, не то слесарь-сантехник, с легким намеком на участие в художественной самодеятельности.

Егор мельком оглядел себя, усмехнулся.

– Так надо было по роли. А потом уже некогда было переодеваться. Не успел.

– Артисты… – только и сказал начальник. И засмеялся. Он был не злой человек, и его так и не перестали изумлять люди, изобретательность которых не знает пределов.

И вот она – воля!

Это значит – захлопнулась за Егором дверь, и он очутился на улице небольшого поселка. Он вздохнул всей грудью весеннего воздуха, зажмурился и покрутил головой… Прошел немного и прислонился к забору. Мимо шла какая-то старушка с сумочкой, остановилась…

– Вам плохо?

– Мне хорошо, мать, – сказал Егор. – Хорошо, что я весной сел. Надо всегда весной садиться.

– Куда садиться? – не поняла старушка.

– В тюрьму.