– Сколько вашему ребенку? – спросил Лопатин.

– Четыре месяца, четыре! – зло повторил «лопух», словно его не спросили, а ударили.

«Ребенка уже во время войны придумали, умники», – Лопатил сознавал несправедливость своей мысли, но все равно сердился от невозможности помочь. И вдруг подумал: «А что, если можно помочь? Если все-таки можно?»

Ему вспомнились слова режиссера о мешке угля, который он получил как премию от студии, когда кончил картину. «Вот закончу работать над сценарием и попрошу у них там за это два ведра угля. Без объяснения причин. Попрошу, и все!»

– Если можно, остановите здесь, – попросил «лопух».

– Прижмитесь к тротуару, – приказал Лопатин водителю.

«Лопух» вылез и, сказав «до свидания», еще стоял у открытой дверцы машины. Первый не протянул руку, дожидался, чтобы это сделал старший.

«Воспитанный мальчик», – подумал Лопатин, пожимая его ледяную руку, с которой тот поспешно стащил свою штопаную перчатку. Наверно, правда, что не умеет торговаться на толкучке.

И вдруг спросил:

– Это ваш дом?

– Да.

– А какая квартира?

– А зачем вам?

– Спросил – значит, хочу знать.

– Четырнадцатая.

– Ладно, до свидания, – сказал Лопатин и захлопнул дверцу.

Когда, получив все, что полагалось на продпункте, они с опозданием на пятнадцать минут подъехали к студии, водитель сказал, что подполковник велел узнать у Лопатина, до какого часа он будет здесь.

– До семи. А что?

Водитель объяснил, что подполковник хотел заехать сегодня завезти билет на ашхабадский поезд и проститься, потому что сам уезжает сегодня в командировку во Фрунзе.

– Передайте, что до семи наверняка буду, – сказал Лопатин и, вылезая, прихватил с собой вещевой мешок с продуктами.