– А какая там война была? – спросил водитель. – Мы про нее почти ничего и не слыхали.

Пришлось рассказывать ему про Халхин-Гол и про то, какая там была война – небольшая, кровавая и, по нынешним понятиям, короткая, а тогда, наоборот, считавшаяся очень длинной – с мая до сентября, целое лето…

После еще двух остановок – одной в пробке, а другой на объезде, на рассвете добрались до рокады Гродно – Каунас.

Лопатин подхватил чемодан и выскочил на перекрестке из приостановившейся на несколько секунд машины.

Регулировщица, с сержантскими лычками на погонах шинели и с винтовкой за плечом, на вид была из тех, кто себя в обиду не дает: рослая, со строгим лицом и вызовом в глазах – мол, попробуй только обратись ко мне не так, как положено; сразу отбрею! Но Лопатин обратился к ней, как положено, и попросил придержать какую-нибудь машину, идущую по шоссе направо, на север, предпочтительно какой-нибудь «виллис» с начальником.

– Чем больше начальство, тем дальше меня довезет! – добавил он, улыбнувшись.

Неизвестно что – эта немудрящая шутка, возраст Лопатина или ленточки орденов и медалей, которые она увидела, пока он, распахнув шинель, доставал удостоверение личности, – но что-то расположило к нему строгого сержанта дорожной службы. Она ответно улыбнулась и сразу стала тем, кем и была: одетой в шинель с погонами девятнадцатилетней девчонкой.

– Есть задержать для вас начальство побольше, товарищ майор. А если вдруг генерал – не боитесь?

– Не боюсь. Я человек штатский.

– Какой же вы штатский, товарищ майор, когда у вас вон сколько наград.

– А это мне за выслугу лет. Неудобно в моем возрасте ходить без ничего. Вот и дали!

Мимо по шоссе проскочило уже несколько грузовиков, но «виллисов» пока не было.

– Может, грузовик остановить, товарищ майор? – спросила регулировщица. – А то время раннее, начальники еще мало ездят. Можно и час прождать.

– Что первое пойдет, то и останавливайте, – сказал Лопатин, разглядывая ее и думая о собственной дочери.

– Что вы на меня так смотрите, товарищ майор? – спросила она не с вызовом, а смущенно, словно провинилась перед ним.

– Сколько вам лет? Девятнадцать?

– Девятнадцать.

– И давно на войне?

– Второй год.

Лопатин вздохнул, продолжая думать о дочери, успеет или не успеет она попасть на фронт.