И вдруг на искаженном болью и страданием лице Антокольского появилась радостная – и не просто радостная, а счастливая улыбка. Та счастливая улыбка, которую я видел на его лице в самые восторженные минуты его жизни.

– Как это хорошо, – сказал он чуть слышным шепотом и, продолжая улыбаться, повторил еще раз: – Как это хорошо! Как это хорошо!

И в моей памяти, наверное, навсегда останутся это лицо, эта счастливая улыбка умирающего поэта, который и в эту минуту, как и всю жизнь, думал не о себе, а о нашей поэзии, о ее славе и о ее достоинстве.

Октябрь 1978

Комментарии

Комментарии

Составляя проспект настоящего Собрания сочинений, Константин Симонов сразу определил, что должно войти в первые девять томов, но не решил, каким будет том 10-й. Он сознательно откладывал это решение, полагая, что за время издания предшествующих 10-му томов напишет новые вещи – планов и даже уже начатых работ у него было немало, – и тогда выберет из нескольких предварительно намеченных вариантов оптимальный

После кончины писателя мы[6], естественно, не смогли воспользоваться теми его проектами состава, которые рассчитаны на новые произведения – их Симонову уже не суждено было написать. Но по одной из предварительных авторских наметок 10-й том своей структурой и составом должен был походить на его книгу «Сегодня и давно. Статьи. Воспоминания. Литературные заметки. О собственной работе», трижды издававшуюся «Советским писателем» – в 1974, 1976, 1978 годах (четвертое издание вышло в 1980 г, уже после смерти автора). При этом мы учитывали и то обстоятельство, что Собрание сочинений, став из прижизненного посмертным, было увеличено на 2 тома. Поэтому, беря за основу эту идею автора, мы отдаем три последних тома тем жанрам, которые представлены в «Сегодня и давно» В 10-й том войдут дневники и воспоминания, 11-й отводится для публицистики, литературно-критических статей и заметок, 12-й – для эпистолярии. Следует, однако, иметь в виду, что хотя последние тома Собрания сочинений гораздо шире, чем книга «Сегодня и давно», в них также помещено лишь избранное из всего, что было написано Симоновым в этих жанрах.

Надо сразу же сказать, что публикуемые в первом разделе тома дневники – «Далеко на Востоке» и «Япония. 46» не являются, как это свойственно дневникам, с точки зрения литературоведения, поденной записью происходившего. В первом случае Симонов вообще восстанавливал увиденное на Халхин-Голе по памяти через восемь-девять лет, да и японские впечатления уже «организованы» автором в гораздо большей степени, чем это «разрешает» жанр дневника. Называя свои произведения – за неимением более точного термина – дневниками, Симонов отдавал себе отчет в условности этого определения. Он говорил: «Дневников в точном смысле слова я никогда в жизни не вел и не веду и не знаю, буду ли вести. Я никогда не занимался такого рода самоанализом, не уделял главного внимания тому, что я сам сделал, подумал или почувствовал в тот или иной день»[7].