Андрей, осмотревшись, начал с этими людьми заговаривать. Все они люто были злы на немцев, но все считали, что наше дело безнадежно проиграно: Москва давно отдана, – об этом сообщили населению бургомистры и старосты, – остатки Красной Армии погибают где-то на Урале…

Андрей с досадой поднял вместе с завязшим топором сучковатое полено, грохнул его, расколол.

Разгоревшимися глазами Василий Васильевич читал строки синенького листка, – в нем сообщалось, что миллионная фашистская армия разгромлена по всему московскому фронту, отступает, бросая танки, артиллерийские парки, машины, и бесчисленными трупами своими устилает дороги и лесные дебри… Это было как нежданное помилование после смертного приговора… Он пошел с Андреем в избу, мимоходом, около печки, взял за плечи, повернул к себе низенькую, полную седую стриженую женщину – свою кормилицу, у которой жил на хуторе под видом племянника, крикнул ей в задрожавшее лицо:

– Капитолина Ивановна, оставьте уныние, заводите блины… Есть колоссальные новости… Жив русский бог! – Прошел за перегородку и у стола вслух прочел еще раз синенький листок… Хлопнул по нему ладонью, захохотал: – А кто в Россию не верил? А! Кто Россию хоронить собрался? Поднялась матушка!..

Андрей тут же рассказал, как давеча услышал гул самолета, выскочил на двор: батюшки – наш! А он уже пролетел, и за ним, как голуби, листочки падают…

– Я за ними бежать, по пузо в снегу, аж пар от меня… Василий Васильевич, это все в корне меняет сущность дела…

– Разумеется, меняет все в корне! – закричал директор школы, сбегал куда-то и положил на стол парабеллум, жирный от масла, и мешочек с патронами. – Сколько я ночей не спал, ждал этого листочка… Все обдумано! Начнем мстить, Андрей…

– Вдвоем-то, с одним пистолетом, а их – две роты, Василий Васильевич…

– С чего-нибудь начинать надо. Первый человек тоже – догадался взять острый камень в руку, а во что развернулось!

– Тогда автоматов не было, Василий Васильевич, каменные топоры да личная храбрость…

– Ага! Личная храбрость! – Он поставил тощий палец перед носом Андрея… Никто никогда таким еще не видел директора школы, – небольшие глаза его сверлили, как буравы, худощавое книжное лицо с козлиной бородкой, разгорелось, оскалилось не то от дикого смеха, не то готовясь укусить. – Мы держим экзамен, великое историческое испытание, – говорил он так, будто перед его пальцем сидела тысяча Андреев. – Пропадет ли Россия под немцем, или пропасть немцу?.. На древних погостах деды наши поднялись из гробов – слушать, что мы ответим. Нам решать!.. Святыни русские, взорванные немцами, размахивают колокольными языками… Набат? Пушкина любишь? Звезда эта горит в твоем сердце? Культуру нашу, честную, мужицкую, мудрую несешь в себе? Все мы виноваты, что мало ее холили, мало ее берегли… Русский человек расточителен… Ничего… Россия – велика, тяжела, вынослива… А знаешь ли ты, какая в русской тишине таится добродетель? Какое милосердие под ситцевым платочком! Какое самоотвержение!