Он думал о том, что осужден жить сбоку от жизни, что всегда было и будет так и что поэтому, если смерть не окажется для него выходом в настоящую существенность, он жизни так никогда и не узнает. Еще он думал о том, что если бы его родители были живы, а не умерли на заре эмиграции, то, может быть, эти пятнадцать лет его взрослой жизни прошли бы в тепле семьи, что, будь судьба усидчивее, он окончил бы одну из трех гимназий, в которые попадал на случайных пунктах средней, очень средней, Европы, и теперь занимался бы хорошим делом в кругу хороших людей, – но, как он ни напрягал воображения, ни дела этого, ни этих людей он представить себе не мог, так же как он не мог себе объяснить, почему юношей он учился в кинематографической студии, а не занимался музыкой или нумизматикой, мытьем стекол или бухгалтерией. И как всегда, с каждой точки своей окружности мысль по радиусу возвращалась к темному центру, к предчувствию близкой смерти, для которой он, не скопивший никаких жизненных драгоценностей, едва ли был интересной добычей, – а тем не менее его‐то, по‐видимому, наметила она в первую очередь.

Как‐то вечером, когда он полулежал в полотняном кресле на веранде, к нему пристал один из жителей пансиона, болтливый русский старик (уже успевший дважды ему рассказать свою биографию, сперва в одном направлении, из настоящего к прошлому, а потом в другом, против шерсти, причем получились две различные жизни, одна удачная, другая нет), – и, удобно усевшись, теребя подбородок, сказал:

– У меня тут отыскался знакомый, то есть знакомый – c’est beaucoup dire[57], раза два встречал его в Брюсселе, теперь, увы, это совсем опустившийся тип. Вчера – да, кажется, вчера, – упоминаю вашу фамилию, а он говорит: как же, я его знаю, мы даже родственники.

– Родственники? – удивился Лик. – У меня почти никогда не было родственников. Как его зовут?

– Некто Колдунов, Олег Петрович, – кажется, Петрович? Не знаете?

– Не может быть! – воскликнул Лик, закрыв лицо руками.

– Представьте, – сказал тот.

– Не может быть, – повторил Лик. – Я ведь всегда думал… Это ужасно! Неужели вы сказали мой адрес?

– Сказал. Но я вас понимаю. И противно, знаете, и жалко. Отовсюду вышибли, озлоблен, семья, все такое.

– Послушайте, я вас прошу, – вы не можете ему сказать, что я уехал, потому что это для меня ужасно!

– Если увижу, скажу, но только… Я так, случайно, его в порту встретил, – эх, чудесные какие там стоят яхты, вот это счастливцы, живешь на воде, куда хочешь – плыви. Шампанское, девочки, все это отполировано…

И старик причмокнул, покачивая головой.