Катя постучала – это значило, что привезли Борисову…

Только что я посмотрела Клаву и сидела подле нее, думая, что хорошо бы все-таки еще хоть часок подремать, очень довольная, что мое лечение помогло и что почти наверно удастся избежать ампутации или в самом крайнем случае придется отнять один палец, – когда за окном послышался шум подъехавшей машины. Раздались приглушенные голоса: «Да поворачивай же! Слева поддержи! Осторожно!»

Потом внесли Данилу Степаныча – на тенте, тяжело раненного, с перекатывающейся головой, с открытыми, ничего не видящими глазами.

Корочка хлеба

Корочка хлеба

Это было к вечеру. Я вытирала Даниле Степанычу руки одеколоном и вдруг почувствовала, что пальцы его руки дрогнули и слабо пожали мои.

Темная майка была наброшена на абажур переносной лампы, чтобы свет не беспокоил больного. Я откинула майку и нагнулась над ним. Глаза были открыты.

– Данила Степаныч!

Это было так, будто, спотыкаясь, с трудом узнавая давно покинутый мир, он ощупью возвращался откуда-то издалека.

– Данила Степаныч, это я, Таня. Вы слышите меня?

Молчание.

Я стала читать ему вслух и вдруг заметила, что он не слушает, думает о чем-то своем.

– Хотите отдохнуть, Данила Степаныч?

Он покачал головой:

– Я вот думаю… Ведь вам еще не прислали нового фельдшера?

– Нет.

– Может быть, стоило бы поговорить о Машеньке в крайздравотделе?

– Ах, черт побери! Да как же это не пришло мне в голову? В самом деле! Буду в Сальске, поговорю с Дроздовым, – сказала я, хотя это было сложно: без серьезного повода перевести фельдшера из Анзерского посада в Сальский райздрав.

– Вы напишете ей об этом?