Лермонтов, Жерве и Одоевский садятся за столик около перил. Растерявшийся духанщик торопливо подает вино, зелень, сыр. Пьяный чиновник пересаживается поближе к столику Лермонтова и снова засыпает.
Лермонтов, Жерве и Одоевский садятся за столик около перил. Растерявшийся духанщик торопливо подает вино, зелень, сыр. Пьяный чиновник пересаживается поближе к столику Лермонтова и снова засыпает.
Одоевский (Лермонтову). Ну что ж, Миша, выпьем за твое освобождение, за Петербург.
Одоевский
(Лермонтову).
Лермонтов. Ничего, Саша. Бог даст, и ты скоро вернешься в Россию.
Лермонтов
Одоевский. Что меня утешать! Буду ли я усерден по службе, или буду я нерадив, – все равно не видать мне больше России. Государь не помиловал почти никого из участников декабрьского мятежа.
Одоевский
Жерве. Да, жди от него – дожидайся!
Жерве
Одоевский. Оставь мне что-нибудь на память, Миша. Быть может, никогда и не свидимся.
Одоевский
Лермонтов. Я бы тебе оставил последние стихи, да совестно – больно они неприглядные.
Лермонтов
Одоевский. Покажи!
Одоевский
Лермонтов достает из кармана листок, протягивает Одоевскому. Одоевский читает. Жерве заглядывает через плечо Одоевского.
Лермонтов достает из кармана листок, протягивает Одоевскому. Одоевский читает. Жерве заглядывает через плечо Одоевского.
Жерве. «Серебряный Кавказ»! Как сказано! Ты мне объясни, Мишель, почему после твоих стихов я вижу все как будто снова?