— Я тоже хотел бы измениться, — сказал я Фрэнни. — Но Лилли… не знаю. Лилли — это просто Лилли.

— Кто ж этого не знает, — заметила Фрэнни.

— Сама Лилли, — возразил я.

— Именно, — согласилась Фрэнни. — И как же ты думаешь измениться? Ты знаешь что-то лучше, чем просто вырасти?

— Нет, лучше не знаю, — согласился я.

Я был простым реалистом в семье больших и маленьких мечтателей. Я знал, что я не могу вырасти. Знал, что никогда по-настоящему не повзрослею; знал, что мое детство никогда меня не оставит, — и знал, что никогда не буду достаточно взрослым, не смогу принять на себя ответственность за мир. За чертов Welt, как сказал бы Фрэнк. Я не мог измениться слишком сильно, и я это знал. Все, что было в моих силах, так это сделать что-то такое, что бы понравилось моей матери. Мог бы прекратить ругаться, ведь это так расстраивало мать; мог бы начать следить за своим языком. Что я и сделал.

— Ты хочешь сказать, что больше не будешь говорить ни «говно», ни «пердеть», ни даже «шел бы ты на хер»? Ничего и никогда? — поинтересовалась Фрэнни.

— Точно так, — сказал я.

— И даже «жопа»? — спросила Фрэнни.

— Ты правильно поняла.

— Ну ты и жопа, — сказала Фрэнни.

— Начинание не хуже любого другого, — резонно заметил Фрэнк.

— Да ты просто хер с ушами, — дразнила меня Фрэнни.

— Думаю, это очень благородный поступок, — сказала Лилли. — Маленький, но благородный.

— Он живет во второсортном борделе, рядом с людьми, которые собираются перестраивать мир с нуля, и хочет прекратить ругаться, — сказала Фрэнни. — Пизда, — сказала она мне. — Пердун несчастный, — сказала Фрэнни. — Всю ночь дрочишь и мечтаешь о титьках, а разговаривать хочешь вежливо, да? — спросила она.

— Прекрати, Фрэнни, — сказала Лилли.

— А ты, Лилли, тоже кусок говна, только маленький, — сказала Фрэнни.

Лилли заплакала.