— Ты думаешь, как коробка передач, — сказал Фрэнк Арбайтеру. — Четыре скорости вперед и одна назад.

Арбайтер удивленно на него уставился. Английский давался ему с трудом, и позже мне пришло в голову, что его мозги работали, как газонокосилка.

— И так же поэтично, — скажет Сюзи.

Никто не любил Арбайтера, даже впечатлительная мисс Выкидыш. Ее слабостью, с точки зрения радикалов, считалась любовь к литературе, особенно к американскому романтизму («Ну что за глупая специальность, милочка», — всегда распекала ее Швангер). Но для нас, детей, то обожание, с которым Фельгебурт относилась к литературе, было ее силой. Именно романтическая часть ее натуры еще не совсем умерла, по крайней мере пока. Со временем, да простит мне Бог, я помог ей убить и это.

— Литература для мечтателей, — говорил Старина Биллиг бедной Фельгебурт.

Я имею в виду — Старина Биллиг — радикал. Старина Биллиг — проститутка любила мечты. Однажды она сказала Фрэнку, что лишь мечты и любит; мечты и свои «сувениры».

— Изучай экономику, милочка, — сказала Швангер Фельгебурт; именно так сказала мисс Беременная мисс Выкидыш.

— Человеческая полезность, — внушал нам Арбайтер, — прямо связана с тем, какой процент населения участвует в принятии решений.

— Во власти, — поправлял его Старый Биллиг.

— Во властных решениях, — уточнял Арбайтер.

Вдвоем они напоминали двух колибри, кружащих над одним цветком.

— Говно парно́е, — сказала Фрэнни.

Английским Арбайтер и Старина Биллиг владели не ахти, поэтому им запросто можно было сказать что-нибудь вроде «засунь это себе в жопу», смысла они все равно не улавливали. И несмотря на данную мной клятву перестать ругаться, я испытывал огромный соблазн сказануть им что-нибудь этакое, но приходилось удовлетворяться тем, что я слушал, как с ними разговаривала Фрэнни.

— Неизбежная расовая война в Америке, — говорил нам Арбайтер, — будет понята неправильно. На самом деле это война классового расслоения…

— Когда ты пердишь, Арбайтер, тюлени в зоопарке перестают плавать? — в ответ спрашивала его Фрэнни.

Другие радикалы редко принимали участие в наших дискуссиях. Один постоянно сидел за пишущей машинкой; другой — за баранкой единственного автомобиля, которым сообща владели члены Симпозиума по восточно-западным отношениям — все шестеро сразу. Механик, который трудился над разваливающимся автомобилем (многоцелевая машина, бесполезная, как нам казалось, на любом шоссе; отец считал, что она вообще ни разу не выезжала на шоссе), был угрюмым молодым человеком с перепачканным лицом, в комбинезоне и в синей фуражке трамвайного кондуктора. Он был членом профсоюза и каждый вечер работал на главной линии Мариахильферштрассе. Днем он выглядел сонным и злым и все время бряцал инструментами. Так его и называли — Шраубеншлюссель (Schraubenschlüssel по-немецки — «гаечный ключ»). Фрэнк любил катать на языке это прозвище, Шраубеншлюссель, — чтобы покрасоваться, но Фрэнни, Лилли и я настояли на переводе. Мы называли его Гаечным Ключом или просто Ключом.