В тот вечер, когда я впервые поцеловал Фельгебурт, мы были в ее комнате. Она только что прочитала ту часть, где Ахав отказался помочь капитану «Рахили» в поисках пропавшего сына. Фельгебурт обходилась без мебели; в ее комнате было слишком много книг, и матрас на полу — единственное ложе, и единственная лампа для чтения, тоже на полу. Это было безрадостное место, сухое и тесное, как словарь, и безжизненное, как логика Эрнста. Я склонился над неудобной кроватью и поцеловал Фельгебурт в губы.
— Не надо, — сказала она, но я продолжал целовать ее, пока она не ответила на мой поцелуй. — Ты должен уехать, — сказала она, ложась на спину и притягивая меня к себе.
— Сейчас? — спросил я.
— Нет, сейчас нет необходимости уезжать, — сказала она.
Усевшись, она начала раздеваться — так же, как обычно отмечала места в «Моби Дике»: совершенно безучастно.
— Я должен уехать после? — спросил я, раздеваясь.
— Если хочешь, — сказала она. — Я имею в виду, что ты должен уехать из отеля «Нью-Гэмпшир». Ты и твоя семья.
— Какого еще осеннего сезона? — спросил я, теперь уже совершенно голый.
Я подумал о начале осеннего сезона у Младшего Джонса в «Кливленд браунс».
— Оперного сезона, — сказала Фельгебурт, наконец-то обнажившись.
Она была худенькой, как новелла, не толще самой короткой повести, которую она прочитала Лилли. Складывалось впечатление, что книги, нашедшие приют в ее комнате, питались ею, уничтожали ее, а не насыщали.
— Оперный сезон начнется осенью, — сказала Фельгебурт, — и ты, и твоя семья должны к этому времени покинуть отель «Нью-Гэмпшир». Обещай мне, — сказала она, останавливая мое продвижение вверх по ее худому телу.
— Почему? — спросил я.
— Пожалуйста, уезжай, — сказала она.
Когда я вошел в нее, то подумал, что слезы у нее на глазах от секса, но это оказалось нечто другое.
— Я у тебя первый? — спросил я ее.
Фельгебурт тогда было двадцать девять.
— Первый и последний, — сказала она, плача.