– Покайся, великий грешник! – вскричал он, – покайся во всем том, что содеял за свою жизнь. Сейчас ты предстанешь перед Богом, перекрестись же и призови имя Христа.

– Какого еще Христа? – прорычал испускающий дух Стродзи. – Какого еще Христа, черт побери? Я отказываюсь. Мой праздник кончился!

Многое я мог бы еще написать тебе, но ты молод – не вместишь. Да и того, что написал, слишком много. Кишка у тебя еще тонка! Ну, прощай. Убей стольких братьев, скольких сможешь, бедняжка ты мой! Грязная работенка, но ты ни в чем не виноват. Постарайся, по крайней мере, вернуться живым, чтобы удалось и тебе пройти весь жизненный круг: детские радости, юношеская духовная чесотка, женитьба, страдания, дети, смерть. Спокойной ночи!

Это пишу тебе я, твой дядя Велисариос, или, что то же самое:

15 апреля. Страстная неделя. Погребально звучит колокол. Мы ходили в церковь на Службу Страстей Господних. «Се Жених грядет...» Отец Янарос говорил проповедь. Он начал говорить о Христе, но мало-помалу сбился, загорелся, раздражился, заговорил о Греции. Это Греция страдает, уязвляется, распинается, чтобы спасти людей! Нас душили рыдания. У этого священника какая-то скрытая неистовая сила, непреклонная вера, есть в нем что-то дикое и нежное; глаза и борода, как у Моисея, и он идет вперед, идет через пустыню, а мы, трусы, не следуем за ним. Он говорил, и у нас в голове тоже смешались и распятый Христос, и Греция, и дом наш, и люди, нами любимые, и жизнь, гибнущая здесь... Изменялся Христос, менялся его облик: перед одним Он представал невспаханным полем и неподрезанным виноградником, перед другим – поредевшей отарой овец или осиротевшим домом, молодой женой или младенцем, сосущим грудь... И каждый оплакивал то, что было ему всего дороже и чего здесь он был лишен. И Христос действительно сошел на землю и лежал среди нас мертвый, и мы все плакали и ждали, когда Он воскреснет...

Плакал и я, Марио, потому что думал о тебе. Христос принял твой сладостный облик, и когда наклонился, чтобы поцеловать Его, я не смог удержать слез.

Полдень Великого понедельника. Любимая моя, сегодня потеплело, выглянуло солнце, и сердце мое окрылилось. Я увидел сегодня первую ласточку. Пришла и сюда, в эти дикие горы, весна, Марио, воскрес Христос из земли, словно нежная зеленая трава. Возвращаются птицы, улетавшие от нас, скоро начнут вить гнезда. И надежда, как перелетная птица, улетает и возвращается, ищет и находит свое старое гнездо – сердце человеческое – и выводит там птенцов.

Я вдруг почувствовал сегодня после невыносимых зимних страданий, что и в моем сердце вьет гнездо надежда. Все будет хорошо, любимая, не отчаивайся, верь: распустятся цветы, вылупятся птенцы, желания наши облекутся в плоть – станут домом, сыном и песнью о Елене.

Я верю душе: у нее есть крылья, она может летать и видеть будущее задолго до того, как увидят его глаза. Сегодня ночью взлетела моя душа, Марио, и нашла тебя в маленьком домике – в нашем доме – с маленьким человечком, похожим на нас, – с нашим сыном на руках. Верь, любимая, все будет хорошо.

Здесь дневник Леонидаса внезапно обрывается. В Великий вторник его убили.

Медленно закрыл учитель окровавленную тетрадь, наклонился и поцеловал ее, словно целовал мертвое тело несчастного юноши. Глаза его были сухи, сердце окаменело. Злобной, несправедливой, бессердечной, безмозглой показалась ему жизнь, бредущая по земле и не знающая, куда бредет.

VIII

VIII

Сегодня Великая пятница. Человек пять-шесть односельчан, собравшись во дворе церкви, спорят: ткач Стелианос с прокушенным ухом, медник Андреас с толстыми пятнистыми ручищами, глашатай Кириакос с длинными жирными волосами и Панагос, деревенский цирюльник, босой, печальный, в черной рубахе. В середине стоит старый Мандрас, деревенский богач, высохший, скупой, жадный, с маленькими лисьими глазками.

Самый старый из деревенских старейшин Хаджис сидит на скамье у ворот и греется на солнце. Суставы у него страшно распухли, он стонал от боли, и в церковь приплелся, чтобы взять с Плащаницы горсть миртовых листьев и веточку розмарина – курить ими, когда будут мучить боли. Так делали еще и деды, курили святыми травками, и ревматизм затихал. А врачи – кому они нужны? Сатана их выдумал, проклятых. Святые травки надежнее и к тому же ничего не стоят.

Хитёр был этот Хаджис, тертый калач с молодых лет. Побродил он по свету, дошел до Афин и дальше еще – до Бейрута и еще дальше – до Иордан-реки, окунулся в его святые воды – и стал хаджи-паломником. «Полезное дело – стать паломником, – говорил он про себя. – Больше тебя уважают люди, и тем легче их обвести». И правда, только вышел он из Иордана – просветил его Господь, такую мысль послал. До сих пор, чтобы заработать на кусок хлеба, работал он грузчиком, чистил обувь, занимался контрабандой – вкалывал, как ишак, рисковал, еле сводил концы с концами. А стал паломником – нашло на него озарение. Взял все свои деньги, сколько у него было, накупил мешков, веревок, деревянных жердей и стал ездить по городам и селам Анатолии. Приезжал, устанавливал большой шатер из жердей и мешковины, натягивал белое полотнище, на котором было написано жирными буквами: «Таинство Брака», становился перед шатром, закладывал два пальца в рот и свистел. Сходился народ, и тогда хитрюга Хаджис клал крестное знамение, взбирался на скамью и кричал: «Эй, дамы и господа, в этой палатке вы увидите Таинство Брака, страшное таинство брака. Давайте франк и входите. Ну, что такое один франк? А за один этот жалкий франк вы увидите страшные и ужасные тайны брака, и у вас волосы встанут дыбом. А если у вас не встанут дыбом волосы, то вот вам мое честное слово – а я, паломник, человек богобоязненный, – я верну вам этот франк! Эй, эй, по одному, по одному! Не толкайтесь, все войдете».

Никто не шевелился, Хаджис снова свистел, и снова говорил свою речь. И в конце концов всегда находился кто-нибудь, холостяк по большей части, кто совал руку в карман и доставал франк: хотелось и ему посмотреть на таинство брака. Хаджис приподнимал мешковину и впускал его в шатер. Смотрел тот кругом, протирал глаза – и ничего не видел. А Хаджис брал его под руку и сладким голосом говорил: «Видишь что-нибудь, дружок? Не трудись, не сверни шею – ничего не увидишь. Но я тебя прошу: когда выйдешь отсюда, никому не рассказывай – иначе прослывешь дураком. Скажи, что видел множество ужасных тайн, и что жизнь твоя с сегодняшнего дня переменилась: ты теперь знаешь, что такое женщина и брак, и что такое мир... Вот это ты скажешь, и другие попадутся на удочку и над тобой не будут смеяться. Понял? Ну, а теперь счастливого пути! Пусть войдут другие!»

Ват так Хаджис накопил деньжат, вернулся к себе в деревню, в Кастелос, с золотой цепочкой на жилете, стал видным человеком. А теперь он состарился, состарился, бедняга, оглох, полуослеп, обеззубел, выжил из ума, и вот сидит во дворе церкви, трёт распухшие колени, и текут у него изо рта слюни.

Остальные стояли на могильных плитах и спорили. Сначала речь зашла о сегодняшней всенощной с Двенадцатью Евангелиями, и старый Мандрас никак не мог понять, почему это Христос выступил против иудейского закона – закон-то этот дал Сам Бог Моисею на горе Синай. А Андреас говорил, что никак не может взять в толк, почему Христос, раз Он всемогущ, не хлопнул в ладоши и не вызвал ангелов с мечами, а уж они бы устроили иудеям день Мадиама.

– Я на Его месте, – говорил он, – я бы что сделал? Бог я или не Бог? Так зачем мне строить из себя ягненка? Я бы стал львом! Ну, а ты что скажешь, Кириакос?

Кириакос, который уже много лег мечтал стать священником, прокашлялся и почесал затылок. «Я должен говорить, – подумал он, – должен нести народу свет». Хотя был он не больно грамотен, но когда не было, поблизости отца Янароса, то набирался смелости и высказывал свое мнение. И вот теперь он стал говорить им своим густым дьяконским голосом о Христе: что был Он человек добрый, бедный, носил длинные волосы, хотел стать священником, как и Ки– риакос, но богатые и сильные преследовали Его, поносили и били, и вот сегодня, в Великую Пятницу, собрались его убить.

– Что случается со всяким бунтовщиком, – заключил старый Мандрас.

Кириакос огляделся, нет ли поблизости отца Янароса, не увидел и осмелел еще больше. Вот уже несколько месяцев назад он нашел объяснение поведению Христа и не имел права держать его при себе – не подобает нам прятать светильник под спудом! – и стал просвещать односельчан.

– Христос, чтобы вы знали, – был в тогдашнем обществе то, что мы называем неправильным глаголом.

– А что это значит? – спросил цирюльник. – Растолкуй нам, учитель.

Это значит, что все люди вокруг Него: книжники, фарисеи, Анна, Кайафа – были правильными глаголами. Это значит, что у них были писаные законы, со времен их дедов, и они следовали этим законам. Они точно знали, что хорошо, что плохо, что честно, а что бесчестно. У них был поводырь – то, что мы называем Десятью Заповедями. И кто им следовал, тот был для общества желанный гость, а кто их нарушал, тот был бунтовщик, выступал против общества, – и общество злилось, сначала терялось, видя, что шатаются его устои, а потом хватало неправильный глагол и говорило ему: «Не хочешь спрягаться правильно, как все мы?» – Бац ему, бац! – И долой!