Все резче, все отчетливее звучали голоса партизан. Отец Янарос уже различал тени: они быстро двигались взад и вперед перед костром, будто в пляске. Сердце у старика снова взбунтовалось, заколотилось в груди, спрашивая: «Надо? Или не надо? Верно ли? Приведет ли к спасению то решение, что он принял?» Бог дал ему свободу выбирать, и он выбрал. Он был уверен, когда выбирал, что это верный путь. Но теперь – когда цель была близка, у него стали подгибаться колени. Новые голоса заговорили в нем: «Тебя обманут. Смотри, отец Янарос, будь начеку, обманут тебя. Как ты можешь полагаться – на людей, не верящих в Бога?»

Вдруг покатилась галька – отец Янарос обернулся: какой-то пастух с грубым, топорным лицом, загорелый до черноты, с посохом в руке, вышел из-за скалы и смотрел на него. Глаза его, маленькие, быстрые бусинки, были цепкими и испуганными, как у зверька. На нем был короткий плащ из козьей шкуры, круглая черная засаленная шапочка с облезлым помпоном, на кривых ногах – голубые рваные носки. Отец Янарос узнал его.

– Эй, Димос, – сказал он, нахмурив брови. – Что тебе здесь надо? Куда направился?

Димос косился на него хитрым крестьянским взглядом и не отвечал.

– Ты почему, козел, бросил деревню и ушел в горы? Говори!

Пастух наконец открыл рот.

– Какую деревню? Была и пропала! С одной стороны – «черные шапки» и самолеты, с другой – «стервятники» с гор. Земля Мадиамская! Кто-то из хозяев, правда, еще бегает вокруг развалин, ищет свои дома. Да какие тут дома? Вбивают колья, натягивают шпагат – здесь был мой дом. Нет, дальше, – орут соседи. И начинается свалка; те, кто еще остался в живых, убивают друг друга, черт бы их побрал! Пиши пропало, батюшка, погибли греки!

– Молчи! – взревел священник и поднял посох. – Ты, дурак, что ты понимаешь? Погибла Греция? Типун тебе на язык!

Пастух почесал острую, как у шакала, голову, умолк, но глаза плутовски поигрывали, выжидательно косясь на отца Янароса и его посох.

– Вот что, возвращайся домой к своей работе, Димос, – сказал священник, смягчая голос. – Не лезь ни к правым, ни к левым. Не становись ничьим рабом. Свободную душу дал тебе Бог. Возвращайся к своим козам.

– К каким козам? В своем ли ты уме, батюшка? Да здесь мир рушится, а ты ничего не знаешь? Какие козы, о чем ты говоришь? Половину забрали у меня красные – голодали. Другую половину – черные – и они голодали. Остался я вот как столб, с посохом в руке. Сегодня ночью отправился и я, значит, в горы.

В несколько дней жизнь Димоса переменилась: он потерял свое стадо, и свалился груз с шеи, разум его просветлел, ему уже нечего было терять, и он осмелел.

– К партизанам? Какой бес в тебя вселился, а, Димос? Говори, ты хочешь убивать?

– Да, хочу.

– Но почему? Почему?      ’

– Командир в горах мне скажет, почему.

– Но и я командир, я тебе говорю: не убий!

– А, чтоб меня самого убили? Режь меня, барин, я в рай попаду? Тут дело просто, как дважды два: или ты убьешь, или тебя убьют. Лучше пусть его мать плачет, чем моя.

– А почему ты выбрал партизан? Ведь и их убивают.

– Я иду с бедными и обиженными. Я ведь тоже беден и обижен.

– И кто тебя таким тонкостям научил, Димос? Кто тебе мозги прочистил? Ты же был козел – не разговаривал, а блеял.

– Начинаю говорить, батюшка. А ты что думал? Не век же нам блеять.

Он замолчал, лихо сдвинул козью шкуру на правое плечо, снова насмешливо покосился на старика. Что-то дерзкое и наглое крутилось у него на языке, рвалось с губ. Сказать или не сказать? Он трусил, но все же не выдержал.

– Добра я тебе желаю, батюшка, – проговорил он, и голос его впрямь заблеял по-козлиному, – добра я тебе желаю – вступай-ка и ты, батюшка, в круг. Пляши по доброй воле. А иначе, вот те крест, загонят палкой. Тогда запрыгаешь, как черт на сковородке.

Сказал – и отпрыгнул в сторону, чтобы не задел поповский посох, и снова исчез, среди скал.

Отец Янарос застыл на месте с открытым ртом. И вдруг, вне себя от гнева, свернул кукиш и поднес себе к лицу.

– Вот тебе, полюбуйся. До чего ты дошел! Тебя, попа, пастухи уму-разуму учат! – И снова двинулся в гору, согнувшись, с ослабевшими коленями.

Он шел и шел, ни о чем не думал: много потрудился за сегодняшний день, за сегодняшнюю ночь. Он, человек, устал.

Вдруг он насторожился. Показалось ему, что услышал голос своего сына, и испугался. «Сейчас я увижу его, – подумал он, содрогаясь. Сейчас выскочит передо мной – толстый, волосатый, с длинными ручищами, с хохотом и бранью на губах. Боже мой, и как только породил я такого дьявола? Для чего он явился в этот мир? Для чего Ты привел его, Господи? Какое тайное поручение ему дал? Хочу проклясть его и боюсь; хочу благословить – и боюсь. И что это за зверь? Дом отца своего и матери своей был ему тесен, и однажды ночью он открыл дверь и убежал. Бродил по свету, путался с бабами – весь по уши в грехе. Спутался с идеями – отрекся от Бога, от родины и от отцовского имени. Поменял себе имя. Теперь вот он, – пожалуйста – капитан Дракос с Эторахи, с огнем и топором. И я иду, помилуй Господи, сдать ему деревню, душу, жизнь и честь людей моих».

Он тяжело вздохнул, снова услышал стук своего сердца, которое как будто хочет вырваться и убежать. Он вдруг подумал: очень трудно, очень тяжело быть человеком. Сбросил тебя Бог со Своего лона – точно так, как старый орел выпихивает орлят-подлетков из гнезда. Лети, если можешь, или погибай. Кричит птенец: «Отец, у меня еще слабые крылья. Потерпи, обожди. Почему не хочешь обождать?». – «Не цепляйся за меня, лети, будь свободным» – отвечает тот, швыряя его с высоты в воздух.

– Да, да, ропщу я, Господи. Зачем вложил мне в руки обоюдоострый меч? Зачем ты сделал меня свободным, а потом повесил грех на шею? Как было бы радостно, как легко, если бы Ты отдавал приказы, повелевал мне: делай это, не делай того. Я бы знал, чего Ты хочешь. Жил бы, поступал, желал без сомнений и колебаний! А теперь – всюду хаос, и мне, мне – червю! – нужно навести и порядок!

XIII

XIII

– Добро пожаловать, отец Янарос! Привет удалому попу!

Отец Янарос медленно приблизился, растерянный и смущенный; скомкав в кулаке бороду, осматривался. Здоровенные мужики с патронташами крест-накрест на груди, с винтовками через плечо, плясали и пели вокруг костра. А среди них – тоже с патронташами и винтовками, плечом к плечу с мужчинами – плясали девушки в красных платочках. Пылала горная вершина – много света, много радости, словно уже воскрес Христос, и лица людей светились отраженным светом.

Смотрел отец Янарос, смотрел на них, забыв обо всем. «Какие души! – дивился он. – Какие тела! Боже сохрани! Какая молодость! Не понимаю. Может, и правда, стар я стал? Может, и правда, ссохлось у меня сердце и уже не раскроется?»

Снова обвел взглядом все вокруг себя: небритые, немытые, с длинными гривами, с курчавыми бородами – страх и ужас! Всякой твари по паре: рабочие, крестьяне, учителя, студенты, пастухи. Мужчины и женщины. Не одна девушка бросила дом и ушла в горы. Любовь к опасности, похоть, жажда свободы заставили их надеть партизанскую фуражку, распустить по плечам волосы и делить с мужчинами голод, вшей, смерть. Они стряпали, стирали, таскали раненых, перевязывали раны, брали винтовку и шли в атаку. Тайно спускались в неосвобожденные деревни, передавали тайным товарищам сообщения и приказы, разносили письма, рискуя жизнью на каждом шагу. И мужчины, видя с каким мужеством девушки голодают, мерзнут, сражаются и умирают, мужались и сами, стремясь превзойти друг друга в храбрости.

Смотрел отец Янарос с восхищением, как пляшут они, запрокинув головы, вокруг костра.

«Эх, если бы вернулась моя молодость! Разулся бы я, прыгнул бы прямо в пламя, раскинул бы руки – вправо, влево! – и снова заплясал вместе с ангелами!

– Здорово, дети мои! – крикнул отец Янарос, сам того не желая, и протянул к ним руки.

Он подошел еще ближе: в ноздри ударил густой запах жареного барашка, разгоряченных мужских тел и пота. Подскочил к нему боец с русыми усами, коренастый, в красных царухи, схватил за правую руку, два других парня – за левую, и потащили его в хоровод.

– Добро пожаловать, отец Янарос, орёл! – кричали они. – Пришел и он, братья, сплясать с нами! Давай, подтыкай рясу!

Вцепился священник в посох, запротивился.

– Почему вы пляшете, дети мои? – крикнул им. – Отпустите меня. Да, буду плясать, буду, сначала только дайте узнать. Есть хорошие новости? Может, онемела проклятая винтовка, сатанинская пасть? Расцеловались враги, открыли, наконец, глаза и увидели, что все мы – братья? Да говорите же, дети, а то я лопну от нетерпения!

Бойцы засмеялись, хромой Алекос, убежавший из солдат в горы, подскочил к нему.

– Наши братья в Китае спустились в долину, захватили города, освободили миллионы людей, дошли до Желтой реки. Вот только что мы узнали об этом по радио.

– Кто, дети? В ушах у меня шумит от долгого подъема – не расслышал. Кто, кто?

– Говорим тебе, китайцы, батюшка, китайцы, наши соратники, наши братья. Давай, подходи и ты, слышишь, снимай рясу, спляши с нами!

– Значит, они, китайцы, наши братья? А какое нам дело до того, что творится на краю света? У нас своих забот полон рот!

– Они – наши братья! – подскочил учитель из Халикаса, тоже ушедший в горы. – Наши братья китайцы! Нет больше «края света», все мы – один дом и один двор. Все мы – униженные и оскорбленные – братья, и один у нас отец.