– Кто?

– Ленин.

– А не Христос?

– А ты полистай, отец, Евангелие: там есть продолжение. Почитай пятое евангелие: «От Ленина святаго евангелия чтение!» Там увидишь: нет больше греков, болгар, китайцев. Все мы братья. Все гонимые, униженные, все алчущие и жаждущие правды. Желтые, черные, белые. Открой свое сердце, отец Янарос, впусти их всех! Не скупись на любовь! Шире грудь!

Коротышка Лукас, комиссар, в черном платке на волосах, с колючей рыжей бородой, с кабаньим клыком-амулетом на шее, схватил отца Янароса за плечо

– Давай-ка, батюшка, спляши зембекико¹⁷, – закричал он, – притопни ногой, не жалей земли, нас она не пожалеет. Пасха на носу! Христос воскресе! Народ воскресе из мертвых!

Он повернулся к партизанам.

– Давай, ребята, Гимн!

И в тот же миг у костра грянул, свирепо и победно новый пасхальный тропарь: «Народ воскресе из мертвых, смертию смерть поправ…»

– Видишь, отец, – сказал учитель, – мы мало что изменили: вместо «Христос» сделали «народ». Это то же самое. Так зовут сегодня Бога.

– Народ – не Бог, – прервал его разгневанный священник. Беда, если бы он был Им!

– Беда, если бы Им был другой, ваш, – возразил учитель, – тот, что смотрит, как дети умирают с голоду, и пальцем не шевельнет.

– Пока есть голодные дети, нет Бога! – возбужденно закричала какая-то девушка, погрозив кулаком священнику, словно тот был во всем виноват.

Отец Янарос молчал. Он мог бы многое сказать в защиту Бога, но молчал. Кто же может враждовать с огнем, с землетрясением, с юностью? Он смотрел изумленными глазами на разгоряченных статных партизан и партизанок, и пот тёк у него по лбу. Он силился собраться с мыслями, увидеть, понять. «Грешен, Господи, – думал он, – может, это и есть новая религия? Каким большим вдруг стало сердце человека! Раньше вмещало только домочадцев: мать, отца, братьев. Было оно маленькое-маленькое, тесное. Вмещало, самое большее Янину и Эпир. Вмещало, самое большее, Македонию, Румелию, Пелопоннес, островную Грецию и разве что еще Константинополь. Больше уже не могло. А тут, смотри-ка, вмещает весь мир! Да что же это за новая напасть, Господи? Вставай, говорят, и пляши из-за китайцев, из-за индусов, из-за арабов! Я не могу. Мое сердце вмещает, только греков. Может, и правда я состарился, я, отец Янарос, тот, кто бахвалился, что ему двадцать лет, ну, от силы, двадцать два, и что старость его не берет? На такой прыжок – нет, не способен я!»

Комиссар Лукас посмотрел, покосился на отца Янароса, в задумчивости опиравшегося на посох, подошел к нему. На его свирепом, резко очерченном лице заиграла насмешливая улыбка, голос был полон издевки.

– Для твоего же блага говорю, отец: не суйся между двух ружей! Иначе все пули – и черные, и красные – будут твои. Решайся, иди с нами. Тысячи людей встанут перед тобой и заслонят. А так ты ходишь один – пиши пропало.

– Где бы я ни стоял, – возразил отец Янарос, – знай, приятель: я – таков уж по, натуре! – не нуждаюсь в том, чтобы кто-нибудь вставал передо мной и заслонял. Один Бог мне заслон.

– Когда придет беда, увидишь, отец Янарос, покинет тебя этот твой Бог.

– Но я Его не покину! – воскликнул священник и ударил посохом о камни. – Да куда Он от меня уйдет? Я Его держу за полу и не отпущу.

Лукас пожал плечами и засмеялся.

– Пола-то разорвется, и останется у тебя в руках клок. А твой хваленый Бог уйдет. Да что я тут с тобой болтаю? Я ж тебя знаю, отец Янарос, – тебя ничем не своротишь. Ну и Бог с тобой!

Учитель расхохотался.

– Даром старался, Лукас! – закричал он. – Душа у отца Янароса, уж вы меня простите, точь-в-точь как та сучка, что была у моего отца-покойника, сторожила овец.

– Сучка? – возмутилась девушка. – Стыда у тебя нет, учитель. Батюшка – святой человек, хоть он и не с нами.

— Товарищи, не пугайтесь. Я сейчас вам рассказу, и вы все поймете. Отец мой был пастух. Я тогда еще маленьким был, но то, что я вам сейчас расскажу, произвело на меня страшное впечатление и навеки врезалось в память. Была у нас белая сука, сущий зверь, сторожила наше маленькое стадо. Однажды ночью пришел в кошару волк и сошелся с сукой. И с той ночи пускала его сука к овцам и не лаяла. Увидел отец, что не хватает одного барашка, потом другого, а сука-то была в кошаре. А он не слышал, чтобы она лаяла. «Чудо какое-то, – говорит отец, – ничего не понимаю». Взял он как-то ночью ружье, сел в засаду – и что он видит! Около полуночи слышит: вскочил волк в кошару, а сучка ни звука, подняла только голову и вертит хвостом.

Прыгнул волк на овец, но отец выстрелил и бросился на него с топором. Волк, наверное, был ранен, потому что убежал, воя. Схватил тогда отец дубинку и измолотил суку нещадно. Хотел убить, а потом пожалел, открыл дверь и выгнал вон.

Уже рассвело. Сука бежала с воем, бежала, добежала до перевала и там остановилась. Куда идти? Впереди – лес с волками, сзади – мой отец с дубинкой. Куда ни пойдет – пощады не жди. Три дня и три ночи выла она меж волков и овец. Годы прошли, уже стареть начинаю, а до сих пор помню ее вой, и мурашки бегут по телу. На четвертый день замолкла. Пошел отец на перевал и нашел ее мертвой. Издохла.

– Ну и что, учитель? – спросила девушка. – Что ты хочешь этим сказать?

– Сучка эта, товарищи – ответил учитель уже без смеха, с горечью в голосе, – сучка эта – душа отца Янароса. Вот так же воет и он между красных и черных. И издохнет. Жаль его душу!

Священник не проронил ни слова. Но острый нож вонзился ему в сердце. Испугался на миг: «Издохну, – подумал он, – наверно, прав учитель. Да, да, меж волков и овец, вот так и издохну, воя». Дрожь пробежала по телу, мрачное предчувствие овладело душой.

– Дети, – сказал он, – я сяду. Устал.

Нашел камень, приткнулся. А пляска тем временем уже кончилась. Скрестив ноги, расселись партизаны вокруг отца Янароса. Кое-кто достал из-за пазухи письма, что раздала им бывшая капитанша, а нынешняя командирша, как называли ее, хитро ухмыляясь и подмигивая. Одни сами читали по складам, другие звали на помощь учителя. И он присаживался рядом и читал.

Первым позвал его прочитать письма Козмас-коробейник. Когда-то, давно уже правда, был и он хозяином. Была у него с одним армянином лавка в Прастове, торговал он тканями. Но армянин надул его, Козмас разорился и стал коробейником. В те времена, когда был он хозяином, он ненавидел и травил коммунистов: «Хотят продать, подлецы, родину и Христа, – вопил он. – На мою лавку зарятся. Бей их, ребята!» А теперь, когда обеднел, заплясал и он вместе с красными: хотелось ему разрушить этот подлый мир и отомстить армянину. «Кто богат и коммунист, тот болван. Кто беден и некоммунист – тоже болван». Вот он-то и позвал теперь учителя прочитать письмо.

– Эй, учитель, – сказал он ему, – вот если бы ты у меня был в товарищах, не лишился бы я лавки!

– Тогда ты бы не был с нами в горах, Козмас. Был бы с черными в долине.

– Ты прав, учитель, к черту лавку. Но все равно на душе кошки скребут. Да ладно, оставим это, давай-ка почитай письмо.

Взял учитель письмо и стал читать.

– «Дорогой мой брат Козмас. Все у нас хорошо, слава Богу. Одно беда: все больны, то ли с голоду, то ли с лихорадки. Не донимали нас еще – тьфу, чтоб не сглазить – изверги, ни красные, ни черные. Но как стукнет дверь, так сердце в пятки. Окотилась коза наша Пеструшка принесла трех козлят. Только все трое – чтоб ей неладно! – козлики. Заходил недавно в деревню старичок с белой мышкой в клетке, предсказывал судьбу. Но мы не пошли. А матери приснилось, говорит, шел сильный дождь, а потом выглянуло солнце. Мы пошли к попу, чтобы он растолковал. «Яснее ясного, – говорит поп, благослови его, Господи, – яснее ясного – хороший, счастливый сон: Козмас, говорит, скоро вернется». Это он, говорит, солнце».

– Я солнце! – закричал Козмас и расхохотался. – Бедная мамаша! Думает обо мне день-деньской, вот и снится.

Пошел учитель дальше, присел рядом с темнолицым верзилой. Тот растерянно и огорченно вертел в руках клочок бумаги и чертыхался от того, что не мог понять, что значат эти каракули. Но вот пришел учитель и все разобрал.

«Что ты делаешь, дурья твоя башка, в горах? Оставил меня одну-одинешеньку, рвусь я на части между домом, полем, козами и твоим отродьем. И кто тебе этой дурью мозги начинил, будь он прок- ляг? Ты мне пишешь, что воюешь за свободу. Что за чепуху ты городишь? Может быть, даст тебе, болвану, свобода чего-нибудь пожрать? Может, придет и поможет мне по хозяйству; снимет паутину в доме, вспашет поле, постирает, вычешет вшей у детей? А что ты мне обещал, бессовестный, когда брал меня замуж? Я ведь поповна, в холе да в неге выросла, а не какая-нибудь деревенщина! Так и знай: я не для такой жизни родилась! Возвращайся немедленно или я соберусь и уйду! За мной не один увивается – сам знаешь...»

– Хватит! Черт бы ее побрал! – закричал темнолицый и разорвал бумажонку на клочки.

Засмеялся учитель.

– Не унывай, Димитрис, мы тут такое дело затеяли! К черту баб! – сказал он и пошел к товарищам, собравшимся, в кружок и глазевшим на отца Янароса.

Прибыли два партизана, потные, довольные; на них были короткие пастушьи плащи, в руках дубинки, а руки – в крови. Они поманили Лукаса.

– Прими наши соболезнования, – сказали они, хохоча.