– Я буду говорить, – сказал он. – Не уходите.

Остановился растерянный народ, страшно было, теснило грудь от жаркого партизанского дыхания. Командир повернулся к отцу Янаросу.

– Давай покороче, батюшка, – сказал он. – У нас дела.

Стоя на каменной приступке, отец Янарос широко раскрыл объятия, повернулся во все стороны, будто хотел обнять собравшийся в церкви народ, партизан, и весь Кастелос, и всю Грецию.

Голос его полился из груди благодатным источником.

– Дети мои, сорок лет я воскрешаю Христа и никогда так не радовался, всем телом и всей душою, как теперь радуюсь. Потому что в первый раз понял я, что Христос, Греция и душа человеческая – одно. И когда говорим мы: воскрес Христос, это значит – воскресла Греция, воскресла душа человеческая. Еще вчера только на этой вот горе гибли братья, содрогались скалы от стонов и проклятий. А теперь смотрите: черные и красные побратались и вместе славят воскресшего Христа. Это и есть Воскресение, это и есть любовь, этого дня я ждал целые годы, и он пришел, слава Всевышнему! Эй, командир, все на тебя смотрят, ждут, затаив дыхание. Скажи им в этот торжественный час доброе слово.

Командир вскинул руку.

– Разойтись по домам, быстро!

– Это и есть доброе слово, командир? – взревел отец Янарос, и рот у него задергался. – Так воскресает Христос? Это и есть примирение?

– Да. Мы сказали: сначала порядок, сначала справедливость. Здесь есть враги Идеи. Я приказал их привести сюда. Разойдитесь все. Я останусь во дворе со своими людьми – вершить суд.

Толкая и давя друг друга, ринулись люди к воротам. Двор опустел.

– Я останусь здесь, командир, – сказал отец Янарос, складывая епитрахиль. Руки у него тряслись от гнева.

Капитан Дракос пожал плечами.

– Оставайся, причастишь их, – сказал он, рассмеявшись.

Отца Янароса охватило бешенство, голос его стал резким, хриплым.

– Капитан Дракос, мы заключили договор, мы оба. Я свое условие выполнил – сдал тебе деревню. Теперь твоя очередь. Я дал – дай и ты, ты мой должник. Я не уйду отсюда, пока не расплатишься.

Комиссар Лукас, весь вспыхнув от этих слов, схватил старика за плечо.

– Да что ты такое есть, батюшка, что говоришь с партизаном, как равный с равным? Кто стоит за тобой, какие силы, что ты разговариваешь так уверенно?

– За мной, милый мой, стоит Бог, – ответил старик. – За мной – Бог, потому и говорю так уверенно. Передо мной Бог, справа Бог, слева Бог. Я весь окружен Богом, и все ваши винтовки, мечи и угрозы меня не трогают.

Сказал так и уселся на краю скамьи, один-одинешенек.

В то время, как они разговаривали, послышались шаги на мостовой, стоны и брань. В воротах показались люди. Старый Мандрас шел впереди, тощий, прямой, с длинной затянутой шеей, будто аист. За ним – трое его сыновей и четверо батраков. Позади – трое старост: папаша Тасос, Стаматис и Хаджис. Желтые губы обвисли, глаза бегают, болтаются развязанные пояса. Следом за старостами плелся, прихрамывая, сержант Митрос. Он оказал сопротивление, и партизаны его всего изуродовали. Он еле волочил ноги, и его поддерживал очкарик Ниньос. А за ними остальные солдаты, растерзанные, безоружные. И последним – весь в грязи, весь в крови – капитан. Когда за ним пришли, он сопротивлялся, его избили, и теперь он не мог стоять на ногах, из ран лилась кровь. Его поддерживали двое партизан. Войдя во двор, он рухнул на землю.

Дракос, увидев капитана, подскочил, Он медленно подошел к нему, вытянул шею, стал всматриваться. Свет уже зажег купол, медленно спускался вниз, заливая двор. Лица людей заблестели. И в толпе партизан озарилось бледное лицо с сжатыми губами – жена капитана с сумрачным взглядом...

Низко нагнувшись, командир пожирал глазами капитана – молча, точно онемев. И наконец выговорил:

– Это ты? Ты, кир капитан? Как ты изменился!

Он повернулся к партизанам.

– Развяжите его! – приказал он. – Разрежьте веревки! Поднимите его! Ты, это ты! Как ты постарел, исхудал! И голова поседела!

Капитан в ярости грыз усы, молчал. Кровь текла у него из межбровья, его мучила и боль в ноге: пуля пробила ему правую голень и, должно быть, размозжила кость. Но он сжимал зубы, чтобы не закричать. «Не закричу, – говорил он себе, – не опозорюсь, умру стоя. Боже мой! не дай мне упасть!»

В первый раз вспомнил он о Боге. До сих пор честь, родина, месть, ненависть ослепляли душу. И вот теперь, на краю отчаяния – вечный недвижный покой и уверенность, Бог. Давно не улыбался он умиротворенно. Теперь поднял голову и улыбнулся.

Командир смотрел на него с изумлением, жалостью, ужасом. Что осталось от этого знаменитого героя? Одни кости! Это и есть тот молчаливый черноусый смельчак, чье имя гремело в албанских горах? «Какая жалость, – думал он, – какая жалость, что такие люди не с нами! Все добродетели, все доблести должны были бы быть в нашем лагере, вся трусость и подлость – у других. А у нас много трусов и подлецов, и много героев у них... Видно, Бог перетасовал карты. Что же с нами будет?»

– Ты меня помнишь, капитан? – спросил он. – Посмотри на меня хорошенько, ты меня помнишь?

Капитан вытер залитые кровью глаза и сразу же отвернул лицо. И ничего не сказал.

– Во время албанской войны я служил в твоей роте. У меня тогда другое имя. Ты меня любил и звал Корсаром. Всякий раз, когда опасное задание, ты звал меня. «Ну-ка, Корсар, – говорил ты мне, – соверши-ка еще раз чудо!» А когда однажды в бою ты был ранен в ноги и все тебя бросили, я взвалил тебя на плечи и отнес в госпиталь. Пять часов нес. И ты обнимал меня за шею и говорил: «Я тебе обязан жизнью... Я тебе обязан жизнью...». А теперь повернулось проклятое колесо, и мы убиваем друг друга...

Ноги не держали капитана, он снова рухнул на землю. Но молчал.

– Почему ты пошел с ними, капитан? – продолжал командир. Голос его был полон укоризны. – Ты, честный, порядочный? Ты, герой? Ты, грек? Разве не ты проливал за свободу свою кровь в Албании? Почему же ты теперь ее предал? Почему ты с ней воюешь? Пойдем с нами. Я отдам тебе своих парней, снова буду у тебя в подчинении, ты будешь посылать меня с опасными заданиями. Снова будем воевать вместе за свободу нашего народа. Разве тебе не жалко, что такой народ пропадает? Пойдем с нами!

Кровь прилила к бледным щекам капитана, он хотел крикнуть: «Предатель», но закусил губы, не снизошел до слов. Он хотел, чтобы его поскорее убили, чтобы скорее все кончилось.

– Убей меня, – пробормотал он наконец. – Убей меня. Не тяни.

И, помолчав, прибавил:

– Если бы ты мне попался в руки, капитан Предатель, я бы тебя убил. Теперь я попал к тебе в руки – убей меня. Другого ответа у меня для тебя нет.

– Я уважаю тебя, – сказал командир. – Теперь его голос был полон жалости и гнева. – Я уважаю тебя и жалею, но – убью.

– Так и надо, – ответил капитан.

Сжав кулаки, командир повернулся к партизанам.

– К стенке их всех! Кир капитан, ты можешь стоять на ногах?

– Могу, – ответил тот и, собрав все свои силы, встал.

Но колени подогнулись, и он снова рухнул на землю. Подбежали два партизана, подхватили его, но он гневно отмахнулся от них.

– Не прикасайтесь ко мне! – прорычал он. – Я встану сам.

Он схватился за камень в стене, собрал все силы и встал. Пот лил с него ручьями, он смертельно побледнел. Медленно, осмотрелся: на каменных плитах, выстилавших двор, сидят, скрестив ноги, партизаны; напротив, на каменной скамье – командир с комиссаром, на одном конце скамьи – отец Янарос, а на другом...

Закипела у него кровь, в глазах потемнело, черная молния сверкала в голове: женщина, сидевшая на другом конце скамьи, была его жена. Как быстро пронеслись пятнадцать лет счастья. Молнией! Как будто только вчера шли они среди румелиотских скал, и стояла его старая мать на пороге, одетая в свое свадебное платье, которое носила невестой и в котором положат ее в гроб, когда умрет, и ждала их. Она ждала их, ждала с рассвета, и плакала от счастья... Заплакали и новобрачные, заплакали потому, что они были молоды, и была весна, и пахла земля; и куропатка в клетке во дворе у матери забилась о тонкие прутья, увидев молодых, закудахтала печально, словно хотелось и ей выйти замуж, а жених был в горах, и были между ними тонкие прутья клетки, и нельзя было им соединиться. И била она клювом и красными лапками свою темницу, хотела вырваться. «Мама, – сказала новобрачная, – у меня к тебе просьба: больно мне видеть эту куропатку в плену. Позволь мне открыть клетку и выпустить ее». – «Она твоя, доченька, – ответила старуха, – она твоя, делай с ней, что хочешь». И новобрачная открыла клетку, взяла в руку куропатку с узорчатым оперением, полюбовалась на ее пурпурные лапки, на нежный, дико косящий глаз, на встопорщенную грудку. И вдруг вскинула высоко руку и подбросила ее в воздух. «Лети, – сказала она, – ты свободна!»

Погасла молния – и бывший новобрачный снова стоит, прислонившись у стены.

– К стенке их! – опять раздался голос командира.

Заплакали трое старост-стариков, и полились слюни и слезы на бороды. Солдаты, сбившись в кучку, тихо переговаривались и смотрели на ворота. А старый Мандрас, проходя мимо отца Янароса, крикнул:

– Вот тебе, предатель! – и плюнул в него.

Отец Янарос встал, подошел к стене, вдоль которой, справа и слева от капитана, выстроились смертники. Сердце у него дрожало, но он изо всех сил сдерживал себя. «Честь твоя в опасности, отец Янарос, – подумал он. – Ну что, дурья башка, ставь все на карту!» Он почувствовал справа от себя присутствие Невидимого и ободрился. «Сотвори чудо, Господи, помоги. Неужели хочешь Ты, чтобы один схватился с целым миром? А на что мне опереться, чтобы выстоять? На ветер? На людей? Я делал вид, что могу бороться и один. Но не слушай меня, пустое бахвальство это, не могу! Чтобы выдержать, чтобы бороться, я должен, Господи, на Тебя опереться, почувствовать Твою прохладу в летний зной и жаркое дыхание Твое зимой. Я должен протянуть руку и прикоснуться к Тебе!»