948 В 1909 году я впервые посетил Соединенные Штаты Америки и получил первое представление об американском народе как таковом; ранее мне случалось лишь знакомиться с отдельными индивидуумами. Помню, как, гуляя по улицам Буффало, случайно оказался у ворот фабрики, из которых сплошным потоком выливалась на улицу толпа рабочих после смены. Их были сотни и сотни, и я, наивный европейский путешественник, каким я был тогда, просто не мог не заметить, обращаясь к своему американскому спутнику: «А я и не догадывался, сколько в вашем народе индейской крови!» Мой спутник удивился: «Какая еще индейская кровь? Бьюсь об заклад, во всей этой толпе ее нет ни капли». Я не унимался: «Разве вы не видите их лица? Они больше индейцы, чем европейцы». Тогда мне сообщили, что большинство этих рабочих – люди, по всей видимости, ирландского, шотландского и немецкого происхождения, без малейшего намека на индейскую кровь. Я немало изумился и, честно сказать, не до конца поверил спутнику. Впоследствии я осознал, сколь смехотворной была моя гипотеза. Тем не менее, впечатление сходства сохранилось, а за последующие годы лишь усилилось. Как утверждает профессор Боас[605], у многих американских иммигрантов наблюдаются даже наглядные анатомические изменения, заметные уже во втором поколении. Его выводы, однако, отвергаются другими учеными авторитетами.

949 Еще помню нью-йоркскую семью немецких иммигрантов, в которой трое детей родились в Германии, а четверо – в Америке. Последние безошибочно опознавались как американцы, тогда как в первых троих сразу угадывались немцы. Для пристального европейского взгляда во всем облике урожденного американца есть нечто неопределимое, бесспорно отличающее его от урожденного европейца. Дело не столько в анатомических особенностях, сколько в общем поведении, физическом и психическом. Эти признаки проявляются в языке, жестах, в образе мышления, в движениях тела и в некоторых других, менее очевидных фактах.

950 По возвращении из Америки у меня внезапно возникла неудовлетворенность, которая обычно свойственна тому, кто ухитрился проглядеть суть дела. Пришлось признаться самому себе, что я не сумел «охватить» американцев. Я лишь удостоверился, что между американцем и европейцем и вправду имеется тонкое различие, в точности как между австралийцем и южноафриканцем. Об этом различии можно отпустить немало остроумных замечаний и провести убедительные сопоставления, но суть все равно ускользнет. При этом в моей памяти засело другое впечатление. Сначала я не обратил на него внимания, но оно продолжало меня преследовать, как все то, что важно для индивидуума, но пока не осознано. Однажды мне довелось гостить в доме довольно чопорного и напыщенного новоанглийского семейства, приверженного почти устрашающей респектабельности, и я ощутил себя, уж простите, едва ли не как дома. (В Швейцарии тоже хватает очень консервативной и чопорной публики; в этом отношении, полагаю, мы не уступим американцам.) За столом прислуживали негры. Поначалу меня не отпускало ощущение, что я обедаю в цирке, я постоянно ловил себя на том, что исподволь разглядываю посуду, ища отпечатки черных пальцев. Царила торжественность, для которой я не видел причин, но предположил, что это торжественность или безмятежность великой добродетели (что-то в таком роде). Никто не смеялся, все вели себя сдержанно, крайне любезно и чересчур вежливо. В конце концов я не стерпел и принялся шутить, пренебрегая местным представлением о хороших манерах. Мои шутки встречали снисходительными улыбками. Сколько я ни старался, я не мог добиться от хозяев того сердечного и искреннего американского смеха, который люблю и которым так восхищаюсь. Что ж, подумалось мне, если тут индейская кровь, деревянные лица и замаскированные монголы, почему бы не испробовать на них чуточку китайского? Я изложил последнюю байку, действительно смешную, уж поверьте, – и, едва умолк, за моей спиной раздался наконец громовый хохот. Смеялся негр-слуга, и это был настоящий американский смех, величественный, безудержный и бесхитростный, когда видны все зубы, язык и нёбо, чуть преувеличенный, может быть, и уж точно детский – обыкновенно так хохочут люди моложе шестнадцати лет. Я всей душой возлюбил этого смелого африканского брата.