Мы действительно пытаемся стать лучше. Мы пытаемся ответить на свой призыв, сами делаем этот выбор Геракла. Сегодня. Завтра. В любой момент.

Какая польза от добродетели, если она существует только на бумаге? Какой в ней смысл, если вам не хватает мужества почувствовать ее на своей шкуре? Остаться с нею наедине? Настаивать на ней, несмотря на огромное количество плюсов при отказе?

Конечно, между исследованиями и практикой есть взаимосвязь, но наступает момент, когда слова проверяются делом. Мы размышляем об истине, а потом должны действовать в соответствии с ней.

Четыре добродетели воспитывали характер — хороший характер, — чтобы в критический момент проявилась истинная природа человека. Умеренность — это не то, что просто случается с вами, это то, что вы культивируете. Как писатель становится писателем, когда пишет, а великий писатель становится великим, когда пишет то, что стоит прочитать, так и дисциплинированность — это то, что вы доказываете своей жизнью.

Люди, за которыми мы следовали (Лу Гериг, Марк Аврелий, королева Елизавета, Джордж Вашингтон, Марта Грэм, Гарри Трумэн, Джойс Кэрол Оутс, Букер Вашингтон, Флойд Паттерсон), не были идеальными. Временами, и это необходимо отметить, они действовали прямо противоположно тем добродетелям, которые мы изучаем. Тем не менее нельзя отрицать, что в ключевой, в критический момент характер побудил их сделать нечто великое. Не только для тех людей, которым они помогли, или для цели, которую они преследовали, но и для нас с вами, даровав нам вдохновение.

Значение имели не их слова, но их дела.

Как сказал Линкольн в Геттисбергской речи, неважно, что мы сейчас говорим, важно, что люди сделали для страны. Будь то Лу Гериг, гордость Yankees; или Марк Аврелий, пытавшийся жить в соответствии со своей судьбой и примером Антонина; или королева Елизавета, испытывавшая такое же давление двадцать столетий спустя; или Флойд Паттерсон, пытавшийся вернуть свой титул; или Бетховен, отодвигавшийся от порога самоубийства, — их самодисциплина, их характер, их выносливость взывают к нам.

Их добродетель сияет.

Мы не можем освятить ее. Она вечна сама по себе.

Есть только один способ почтить ее.

Добавить собственные деяния, подхватив их «незавершенное дело». Мы должны продолжить традицию, частью которой являемся, — знаем мы это или нет. Мы должны следовать за Гераклом.

Все начинается с выбора добродетели. Не с оповещения о ней, а с добродетельной жизни.

Мы можем знать о добродетели все, но, когда дойдем до перекрестка, нам придется сделать выбор.

Я начал эту книгу с Библии и Джона Стейнбека. Давайте закончим ее, объединив их. В романе Стейнбека «К востоку от рая» писатель приходит к выводу, что самое сильное выражение в христианстве — это «тимшел». Если читать соответствующее место в Библии на английском, то текст воспринимается как распоряжение. Но Стейнбек считает, что иврит точнее передает его смысл: вместо «ты будешь» написано «ты можешь»[285].

«Здесь видны личная ответственность и изобретение совести, — размышлял он в письме своему редактору, когда создавал эти страницы. — Ты можешь, если хочешь, но решать тебе. Эта маленькая история становится одной из самых глубоких в мире. Я всегда это чувствовал, но теперь я это знаю».

Идет ли речь о Библии, Геракле, романе «К востоку от рая» или о «Фаусте», смысл притчи один: у нас есть выбор. Мы выбираем между самоконтролем и недисциплинированностью, добродетелью и пороком.

Самоконтроль нужно соблюдать на физическом уровне. Его нужно воплощать ментально. Когда наступит момент, нужно действовать авторитетно.

Мы сами решаем, как это будет выглядеть. Не один раз, а тысячу раз на протяжении всей жизни. Не только в прошлом и будущем, но и прямо сейчас, сегодня.

Как это будет?

Зависимость или независимость?

Величие или разрушение?

Дисциплина — это судьба.

Она решает.

Выберете ли вы ее?

Послесловие

Послесловие

При создании этой книги я уперся в стену.

Чтобы уложиться в жесткие сроки, установленные издателем, нужно было начинать писать в июне. Но я сидел в кабинете, просматривал груды материалов, и это казалось почти невозможным. Практически всегда уже на первом предложении книги я точно знаю, о чем буду говорить на каждой странице.

Вдохновение, наитие, импровизация — это для дилетантов.

У профессионала есть план.

В этот раз, к моему ужасу, его не было. Конечно, в целом я представлял рамки, но слишком многое оставалось неопределенным. Структура, персонажи, примеры — все это пока отсутствовало. Как завлечь читателя такой не особо привлекательной темой, как умеренность и сдержанность? Я не знал. Более того, я засомневался, что буду знать.

Единственное слово, годившееся для моих ощущений, — отчаяние. Сомнение? Оно есть всегда. Страх? Он тоже в какой-то степени появляется всегда, когда человек пытается сделать что-то сложное. Мое чувство было глубже. Это был кризис уверенности. Мне казалось, я выбрал не ту тему, у меня нет материала, меня бросила муза. Я даже подумывал, не позвонить ли издателю с просьбой об отсрочке.

А еще я устал. Просто очень устал.

Придумать идею книги — это творческое занятие. Фактическое создание книги — это мучительный ручной труд, сидение в кресле, шлифовка каждого предложения. Процесс, измеряемый не часами или днями, а месяцами и годами. Это марафон на выносливость, психическую и физическую.

Я же за последнее десятилетие пробежал не пару таких марафонов, а дюжину — один за другим. Это примерно 2,5 миллиона слов — в опубликованных книгах, в написанных статьях и ежедневных электронных письмах, которые я отправил. Эта книга отмечает половину пути в моей серии о четырех добродетелях, и меня поражает, что мы вступили в третий календарный год дестабилизирующей и разрушительной глобальной пандемии, которая началась, когда двум моим детям не было четырех лет.

Я сижу в историческом здании XIX века — над книжным магазином, который сам же открыл в этот бурный неопределенный период. Сегодня, как и каждое утро, я встал в семь, гулял с детьми и осматривал заборы на скотоводческом ранчо, где мы живем[286].

Казалось, все настигло меня, когда я меньше всего могу себе это позволить.

Я не склонен верить в божественное вмешательство. Но мне требовалась помощь…

В один из знойных техасских дней я сидел за столом в своем кабинете и перебирал карточки с заметками. Их было тысячи, и они подавляли меня: казалось невозможным соединить их так, чтобы получилась книга. Я взял одну.

Два десятка слов, написанных красным фломастером. Когда я написал их? Почему написал? Что побудило меня? Все, что я знаю: эти слова были написаны.

Доверяй процессу. Продолжай работать с карточками. Когда я проверю их в июне — если выполнил свою работу, — будет книга.

Доверяй процессу. Продолжай работать с карточками. Когда я проверю их в июне — если выполнил свою работу, — будет книга.

Это было не совсем чудо. Но, бросив вызов пространству и времени, я переместился из прошлого в будущее, чтобы передать напоминание о самодисциплине.

И знаете, это спасло меня.

Не от работы, конечно, а от самого себя. От того, чтобы сдаться. От отбрасывания той системы и того процесса работы, которые так верно служили мне во всех этих книгах, статьях и электронных письмах.

В одном из лучших фрагментов своих «Размышлений» Марк Аврелий, почти наверняка находясь в глубинах какого-то личного кризиса веры, повторяет себе: «Люби дисциплину, с которой знаком, и пусть она тебя поддерживает»[287].

Именно это и велела делать моя карточка.

И я прислушался.

Я начал приходить в кабинет еще раньше. Раскладывал карточки по небольшим стопкам. Устанавливал связи, нити, по которым мог бы найти ключ, чтобы открыть книгу.

Вместо того чтобы беспокоиться, я использовал спокойный и кроткий свет философии, о котором сам писал. Подолгу гулял, когда застревал. Старался соблюдать распорядок дня. Игнорировал постороннее. Концентрировался. А еще сидел — просто сидел — и размышлял.

Я доверял этому процессу. Любил дисциплину, с которой был знаком. Позволил ей поддерживать меня.

С радостью сказал бы, что вскоре после этого все пошло на лад. Но так не бывает ни в писательстве, ни в жизни. То, что происходило в реальности, было более медленным, более итеративным, но в конечном счете таким же преобразующим процессом.

Пока я двигался по длинному коридору отчаяния, внутрь меня стал проникать свет. Лу Гериг вышел из тени. Когда я прочитал почти четыре тысячи страниц разных биографий, королева Елизавета стала портретом характера. Медленно, по крупицам, глава за главой, один персонаж за другим.

Как и обещала моя карточка, книга проявилась. Оставалось только ее написать.

Плюс пандемии в том, что она оказалась вынужденным экспериментом над образом жизни, дав шанс усовершенствовать и улучшить ежедневный распорядок письма. По мере того как дни сливались воедино, а бесконечные возможности обычной жизни исчезали, оставив лишь один нескончаемый день, необходимы были только слова, которые мне предстояло написать.

Я просыпался рано и одевал детей. Сажал их в коляску, и мы ходили или бегали, дожидаясь восхода солнца. Жена в это время досыпала, добирая столь необходимый сон. Мы считали оленей, отдыхающих на полях, и разглядывали кроликов, шныряющих по тропинкам. Разговаривали и наблюдали. Наслаждались обществом друг друга — без помех.