Вспомните самообладание Рокки Марчиано[252]: он ощутил, что его организм не выдерживает, и отказался драться. Рокки был одним из редких боксеров, ушедших, пока не стало слишком поздно.

В 1956 году ему предложили миллион долларов за возвращение и бой с Флойдом Паттерсоном — в два с лишним раза больше, чем он заработал за шестую и последнюю защиту титула против Арчи Мура в предыдущем году. Но Марчиано знал, что его время истекло. Он ценил свой мозг больше, чем эго или деньги. Вспомните, что Гериг сам отправил себя на скамейку запасных, прежде чем его игра стала вредить команде. Он ушел с большим достоинством и самообладанием, хотя и лишился всего, что больше всего любил. Для этого нужно быть сильным: чтобы понять, когда игра окончена; чтобы понять, когда объявить время смерти.

Есть история о Дине Ачесоне, заместителе министра финансов США во время Великой депрессии. У него возникли серьезные разногласия с Франклином Рузвельтом по вопросу денежного обращения. Ачесон считал, что закон предельно ясен. Президент Рузвельт намеревался обойти закон с помощью юристов.

После громкого разговора Ачесон подал тихое прошение об отставке, а затем присутствовал на приведении к присяге своего преемника. На церемонии он взял слово и поблагодарил ошеломленного Рузвельта за предоставленные возможности.

Во время Второй мировой войны Ачесон вернулся на службу, и президент как-то раз даже поставил его в пример. «Пусть поинтересуется у Дина Ачесона, как джентльмены подают в отставку», — сказал Рузвельт о сотруднике, написавшем резкое и дерзкое заявление.

Можете ли вы отбросить свое эго и признать поражение или наличие непримиримых разногласий? Можете ли уйти, раз пришло время? Даже когда так велик соблазн этого не делать? Можете удержать себя в руках, если все рушится, а все только и ждут, когда рухнете вы?

Вы должны платить долги, признавать ошибки, рассказывать о намерениях. У вас должен быть план — на следующий проект, новую главу, новый штурм.

Мы должны помнить: отступление — временная мера. Оно позволяет выиграть время, когда можно будет перейти в наступление и смело атаковать, добившись победы.

Вынести невыносимое

Вынести невыносимое

В октябре 1802 года живший в Хайлигенштадте Бетховен находился в крайне тяжелом положении. Уже несколько лет ухудшалось здоровье. Композитора мучили лихорадки, дизентерия и сильнейшие головные боли. Сердце было многократно разбито в неудачных отношениях, а жениться мешало неблагородное происхождение. И гений его еще не ценили по достоинству. Критики обращали на него внимание, но музыкальную сцену по-прежнему контролировала старая гвардия. А родину разоряли Наполеоновские войны.

В столь мрачный момент Бетховен задумался о необходимости покончить со всем разом.

В письме братьям он написал: «Вот уже шесть лет я пребываю в безнадежном состоянии, усугубленном невежественными врачами. Из года в год обманываясь надеждой на излечение, я вынужден признать, что меня постиг длительный недуг (его излечение может занять годы или вообще окажется невозможным). Обладая от природы пылким и живым темпераментом и даже питая склонность к светским развлечениям, я вынужден был рано уединиться и вести одинокую жизнь. Если же иногда я решался пренебречь всем этим — о, как жестоко загонял меня назад мой ослабевший слух, заставляя скорбеть с удвоенной силой. И я все-таки не мог сказать людям: “Говорите громче, кричите, ведь я глух”»[253].

Злая судьба ополчилась на композитора. Тело отказало ему. Беды объединились, чтобы сломать его, — и действительно, они сломили бы большинство людей.

Но он не поддался.

Всматриваясь в темноту над пропастью, в будущее, где растворяется его величайший дар, он, несмотря на боль и страдания, каким-то образом нашел в себе силы продолжать жить. «Лишь оно, искусство, оно меня удержало, — писал он. — Ах, мне казалось немыслимым покинуть мир раньше, чем я исполню все то, к чему чувствовал себя предназначенным. И так я продолжал влачить эту жалкую жизнь… Надеюсь, что я смогу надолго утвердиться в моей решимости, пока неумолимым Паркам не будет угодно перерезать нить. Возможно, станет лучше, возможно, нет — я готов ко всему»[254].

Добродетель поддерживала его, несмотря на неописуемые страдания. «Именно она помогла мне выстоять даже в бедствии, и я обязан ей так же, как моему искусству, тем, что не покончил жизнь самоубийством»[255].

Как нам повезло, что у него хватило самообладания противостоять этому почти фатальному приступу страсти! Без этого у нас не было бы пьесы «К Элизе», Концерта для фортепиано с оркестром № 5, восьми из девяти симфоний и сотен других произведений.

Конечно, все в жизни требует определенной выносливости. Терпения. Стойкости. Отложенного удовлетворения. Все так. Но как насчет самой жизни? Сенека писал с позиции собственных тяжелых болезней, а затем и изгнания: «Ведь иногда и остаться жить — дело мужества»[256]. И дисциплины тоже.

Жизнь несправедлива — она не добра. Она требует от нас не только силы тела и ума, но и души, того, что древние называли καρτερία («картерия») — упорство, настойчивость. Иначе мы не сможем выстоять. Не сумеем выдержать ударов судьбы, которые призваны обескуражить, заставить отказаться от себя, от ума, принципов, своей философии.

«Выдержка — это совокупность наших человеческих добродетелей», — говорил проповедник Уитнесс Ли.

Не просто пережить бурю или две, а нечто большее. Любой, у кого был плохой год, десятилетие или больше, поймет, о чем речь. Но именно борцы, которых одолевают трудности, боль и сомнения, отказываются прекратить сопротивление и сдаться. Это больше, чем мужество. Они победили себя в теле и разуме, даже если именно они активно действуют против них.

Мы должны считать их героями.

Философ Секст Эмпирик определил выносливость как «добродетель, которая делает нас выше того, что кажется трудновыносимым». Пол Гэллико, писавший о своем друге Лу Гериге, пытаясь дать определение героизму, остановился на такой формулировке: «Среди прочего способность к спокойному, безропотному страданию, способность принимать его и никогда не сообщать об этом, не позволяя миру подозревать, что ты переносишь»[257].

Сенеку сослали на восемь лет. Флоренс Найтингейл шестнадцать лет ждала возможности заняться делом, о котором мечтала. Джеймс Стокдейл[258], должно быть, бесчисленное количество раз мечтал о смерти, когда его подвешивали со связанными за спиной руками, которые выворачивались из суставов.

Подумайте о королеве, переживавшей свой annus horribilis — несчастливый год. Об Анне Франк, 25 месяцев просидевшей на чердаке и жизнерадостно описавшей это в своем дневнике. О Стивене Хокинге, который провел сорок лет в инвалидном кресле из-за бокового амиотрофического склероза. О Марке Аврелии, который всю жизнь страдал от болезни желудка, войн, наводнений и настоящей чумы, но который все время напоминал себе, что нет ничего невыносимого (а единственное, чего нельзя вынести — наша бренность, — решает эту проблему за нас)[259]. Подумайте о матерях, которые переживали послеродовой период.

Подумайте о людях, которые боролись с раком, банкротством, унизительной неудачей. Подумайте о наркозависимых, которые сражались с ломкой, чтобы вернуться с самого дна. Подумайте о людях, которые пробивали себе путь из нищеты многих поколений. Подумайте о рабах, которые пережили худшее из того, что люди могут сделать друг с другом.

Они продолжали идти. Они не сдавались. И все же, как писала Майя Энджелоу[260], они поднимались. Тем самым облагородив и возвысив свою борьбу выносливостью и спокойной стойкостью.

Они доказали, что возвысились над испытаниями, выпавшими на их долю. Они продолжали идти вперед.

И вы можете.

Не отчаивайтесь. Не сдавайтесь. Сохраняйте веру.

Потому что однажды вы посмотрите назад и увидите другую сторону этой борьбы. И обрадуетесь, что сделали это.

И мы все будем рады.

Будьте лучшими

Будьте лучшими

К 66 году до н. э. Помпей уже заслужил титул Magnus[261], и это сделало его и фактически, и по имени Помпеем Великим. Он завоевал Испанию. Дважды стал консулом Рима. Подавил восстание Спартака.

Теперь же ему пришлось разбираться с киликийскими пиратами, терроризировавшими Средиземноморье. Но прежде он пообщался на острове Родос с философом-стоиком Посидонием — одним из величайших умов античного мира.

Прощальное напутствие Посидония могло показаться излишним. «Тщиться других превзойти, непрестанно пылать отличиться», — сказал он амбициозному военачальнику, процитировав Гомера[262]. Но Посидоний имел в виду не победы над врагом, а то, как победить самого себя. Не получать почести, а быть почтенным.

Плутарх рассказывает об Эпаминонде[263] — гораздо менее известном полководце и государственном деятеле Греции, жившем за много поколений до Помпея. Несмотря на военный гений, проявленный на поле боя и вне его, Эпаминонда назначили на оскорбительно незначительную должность в Фивах: поручили следить за городскими улицами. Он не стал возмущаться или отчаиваться от такой несообразности (некоторые завистливые и боязливые соперники считали, что это фактически положит конец его карьере), а принялся за работу, заявив, что «не только должность делает честь человеку, но и человек — должности»[264]. Плутарх пишет, что «этой службе, которая до него сводилась к надзору за уборкой мусора и стоком воды, он сумел придать значительность и достоинство»[265] — благодаря упорному и добросовестному труду.