— Не отложение, а отражение...

— Какое отражение? Чего отражение?

— Не понять тебе пока. Может, потом... Ну а от меня чего хочешь?

— Как чего? Чтобы помогли. Говорят, если совсем надежды нет — только к вам. Вы многим помогли, я знаю.

— Ладно. Чем готова заплатить?

— Всем! Просите все, что хотите. Я знаю, вы деньгами не берете. Но вот золото — я все украшения взяла, все до единого! Возьмите! Здесь и с бриллиантами есть.

— Зачем мне тут твои бриллианты, дуреха? Убери. Не надо.

— Тогда... я готова.

— К чему?

— В жертву. Я знаю, вы приносите жертвы. Я готова — за внучку...

— А-а-а... Готова, значит. Ну-ну... Пойдешь ко мне в услужение. На семь лет. Согласна?

— На семь лет?????

— Ну вот. А говоришь, готова.

— Нет, нет! Я пойду. Только я мало что умею...

— Ничего. Научишься. Пойдем, гордая, покажу тебе сарай, где спать будешь. И на все семь лет — обет молчания. Поняла? Говорить буду я. А ты слушать. Вякнешь что-нибудь — выгоню сразу, имей в виду.

— Я поняла. Я буду молчать.

— Подъем с рассветом. Что делать, скажу.

— А когда внучка выздоровеет?

— Откуда мне знать? Может, и никогда. От тебя зависит.

— Я сделаю все, что вы скажете! Только бы она выздоровела.

— Ну-ну... Идем, гордая. Звать-то тебя как?

— Анна. И внучку — тоже Анна. В мою честь.

...Потянулись однообразные дни. Утром надо было вставать с первыми лучами солнца и идти умываться на луг. Воды для мытья горбунья не давала — ее приносили издалека, из горного источника, — так что по утрам приходилось просто раздеваться и кататься по росе. Все так делали, и Анна тоже. Она уже знала, что не одна живет в услужении у горбуньи. Но разговаривать между собой было запрещено, и каждая жила сама по себе, даже спали в разных местах. Потом завтрак — очень скудный, немного хлеба, немного сыра, козьего молока, похлебка иногда. Пить — только воду. А потом работа, работа и работа. Работы было много. Ее чуть-чуть разбавляли только обед и ужин, а с сумерками уже полагалось спать. Но Анна к этому времени валилась от усталости, и сон у нее получался мертвый, без сновидений.

Первое время Анне было очень трудно. Полная изоляция от мира, ни книг, ни других развлечений — монотонность убивала, работа изматывала, а обет молчания доводил до исступления. Но через какое-то время Анна с удивлением поняла, что молчать ей даже нравится. Столько ненужных, необязательных слов вдруг стало можно не говорить. Столько скучных, но неизбежных встреч отпало... Столько суетных мыслей куда-то ушло! И столько тишины и красоты было вокруг, что в голове вдруг стало так же пусто и просторно, как в небе над головой. Анна с удивлением заметила, что под ногами, в луговой траве, полно разных цветов и мелких насекомых, туман принимает причудливые формы, как будто рисует картины, а камни все имеют свое лицо.

И ритм ее дня стал ей нравиться: вставать с рассветом, ложиться с закатом, купаться в росе оказалось очень полезно: на щеках расцвел нежный акварельный румянец, кожа стала гладкой и перламутровой, а волосы попышнели и заблестели. Теперь по ночам ей снились необыкновенные цветные сны, и каждый раз ей казалось, что во сне в нее вливаются какие-то новые знания.

Она сначала считала дни, а потом бросила — ни к чему. Семь лет — большой срок, но это была ее плата. Если бы для исцеления внучки надо было заплатить больше, она бы заплатила. Тем более что жертва ее оказалась не такой уж страшной — она ведь была настроена на самое худшее.

Однажды, когда Анна остановилась минутку отдохнуть и любовалась причудливыми изгибами тумана, горбунья подошла к ней, помахивая лукошком, и вместо привычных отрывистых команд — куда идти и что делать — вдруг сказала другое:

— Я смотрю, ты уже не держишь спину, как будто кол проглотила?

Анна молчала. Улыбнулась только. Какая спина? О чем это горбунья?

— И в глазах появился огонь. Раньше не было.

Анна молчала. Огонь? Ну, раз так — то пусть.

— Безмятежная ты стала. Спокойная. Так, гордая?

Гордая? О ком это она?

— О тебе, о тебе... Забыла уже? Ну-ка, пойдем. Потолкуем.

Анна двинулась за горбуньей. Та привела ее к зарослям орешника — тут, на горе, рос орешник, как странно... Хотя что такое «странно» в этом странном месте? Анна уже не знала...

— Давай пособираем орехи и заодно поговорим. Не разучилась еще?

— Не знаю, — с трудом разомкнула губы Анна.

Слова выговаривались как-то странно, словно были чужими. И даже лишними.

— Как тебе здесь? Не скучаешь по дому?

— Не знаю, — подумав, честно сказала Анна. Она и правда уже не знала: где она, что с ней, что ждет ее впереди. Просто не думала об этом.

— Пожалуй, ты готова. Теперь мы можем поговорить. Спрашивай!

— О чем? — слегка наморщила лоб Анна.

— А зачем ты пришла? Неужто и это не помнишь?

— Да нет... Помню. Но они там — а я здесь. Здесь все не так.

— Не так, — впервые улыбнулась горбунья. — Ты хочешь туда, в твой мир?

— Не знаю, — с удивлением сказала Анна. — Честно, не знаю. Там я всем была должна. А здесь — только тебе.

— Не мне. Себе, — поправила горбунья. — Расскажи мне, кому ты была должна там, внизу?

— Всем. Родителям. Семье. Детям. Обществу. От меня все время ждали каких-то достижений, и я стремилась оправдать надежды. Я не могла их подвести. Даже когда мне было смертельно плохо и хотелось выть, я «держала лицо» — лишь бы не показать, что мне плохо. Я стойко переносила все удары судьбы, и ничто не могло меня сломить.

— То-то у тебя спина была как у английской королевы, — вставила старуха, с наслаждением кидая в рот спелый орешек.

— Спина? Не знаю. Может быть. Да, наверное! Я несла на себе ответственность — за себя, за мужа, за детей, за работников своих, за подруг, за всех. Если кому плохо или помощь требуется — я тут как тут, всегда готова. Королева-мать. И чтобы не сломаться — высоко поднимала голову и держала спину. И детей своих учила тому же — не показывать слабости, идти по жизни с гордо поднятой головой.

— Догордилась. Видела я твою дочь — спина колесом. Вылитая ты!

— Я? Но вы ведь сами говорите, что «как кол проглотила».

— Ага. Говорю. Это снаружи. А внутри — колесом. Нельзя взваливать на себя ответственность за целый мир. Он большой! А ты маленькая. Такой груз ответственности кого хочешь согнет. Дуреха...

— Почему груз ответственности?

— А что, нет? Если ты решила, что за все в ответе, то как же не груз? И дочку свою, похоже, тому же учила?

— Да... Учила. А как иначе? Если я сама такая... Только я ее учила спину прямо держать!

— А она раз — и не выдержала... Знаешь историю про соломинку, которая переломила спину верблюду? Последнюю соломинку? Ну вот... Для дочки твоей ноша совсем уж непосильной оказалась... Согнулась спина.

— А... внучка?

— А что внучка? Дочка — твое отражение, а внучка — дочкино. Отложение солей, говоришь... Невыплаканные слезы там отражаются, вот что! И неоплатная вина...

— Вы хотите сказать, что горб — это из-за нас? Из-за меня?

— Хочу. И говорю. А твоя спина «замороженная» — из-за кого? Из-за твоей матери... Так по роду и передаете послание, из поколения в поколение.

— Послание?

— Ну да. Это, знаешь, штука такая... Его и вслух-то говорить, бывает, не надо. Оно в делах проявляется. В том, как живешь... Делай, мол, дитя мое, как я! Ну, дитя и запоминает. И потом живет так же, как мать жила. С теми же заблуждениями.

— Разве ответственность — это заблуждение?

— Твоя — да. Ты должна нести ответственность за себя и за детей, пока малые. А как только выросли — у них своя ответственность появляется. А уж взрослые люди и вовсе должны сами за себя отвечать. Муж там... Родственники... Или подруги...

— Но как же! Если пройти мимо, не помочь! Разве так можно?

— Помогать надо, когда просят. Да и то не всегда. Ты сама посуди: тот, кому все время помогают, слабеет и силу теряет. Он же сам мышцы и мозги не напрягает, ну они и усыхают потихоньку. Так и в растение превратиться недолго! А ты ему еще и помогаешь: «Сохни, дорогой, чахни, а я уж все за тебя сделаю!»

— Но я, если не помогу, виноватой себя чувствую!

— Слышала про такую штуку — «горб вины»? Это не совсем горб, не настоящий, а просто как седло такое. Он вот тут бывает, на спине, чуть повыше лопаток, но пониже шеи. Обычно у женщин. От него голова опушена, а плечи вперед подаются. Так и ходит, вся виноватая... На такое седло грех не взгромоздиться. А дальше только погонять осталось! Вези, мол, лошадка, ты выносливая!

— Да... Все про мою дочь — как будто видели вы ее.

— Сколько я таких видала-перевидала... Думаешь, ты первая здесь с такой бедой?

— Да нет. Не думаю. Я видела здесь... других. А почему вы не разрешили нам разговаривать?

— А чего хорошего вы друг другу сказать можете? Глупым опытом поделиться? Своего мало, да? А в молчании, в труде, да на природе, уму-то пользы больше, чем от пустых разговоров!

— Это точно, — рассмеялась Анна. — Это я по себе заметила...

— Теперь ты можешь понять, что такое отражения.

— Да я, похоже, уже поняла. Это как туман. Вот он клубится свободно, а потом огибает скалу — и принимает ее форму. Тоже отражение, да?

— Правильно поняла. Так и в жизни все! Тело принимает форму от твоих мыслей. Подстраивается к ним!

— Но почему внучка??? Она ж малышка совсем? Какие там у нее могут быть мысли? За что она-то?

— А ты подумай! Она еще не родилась, а вы ей уже такой груз ответственности приготовили, что хоть и не рождайся. А горбик — он что? Да как зашита от вас, ответственных. Сигналит: «Не приставайте ко мне, я это все равно делать не смогу, больная я!»