Нет уж, пусть сам пишет, а Димитрий после почитает при случае.

— Перо, — сказал он. — И чернила.

— Моя сестра не единожды предлагала написать то, что мне известно. Порой становилась весьма настойчива…

— А вы?

Святозар поднялся, опираясь неловко на подлокотник кресла.

— Сперва я… даже начал писать. Основы… знание, которое не должно исчезнуть. Мой долг перед родом… меня всю жизнь учили, что род превыше всего. Но после я вдруг подумал, а почему, собственно, я должен оставлять это миру? Я видел мою сестру с ее честолюбием и жадностью. И я испугался… я тоже слаб.

— Ваш отказ ее разозлил?

— Несказанно… она кричала. Называла меня неблагодарным. Потом… она вдруг успокоилась.

И святой отец решил, будто сестрица смирилась?

А она смирилась?

Или…

Димитрий потер лоб. Голова болела, глаза чесались, как бывало, когда он уставал чрезмерно, будто тело напоминало, что хоть и маг он приличный, хоть доверием облечен высочайшим, но все одно не стоит забывать: слаб человек.

В отдыхе нуждается.

А еще в том, чтобы распоряжения отдать.

Пусть проверят, не пропадал ли кто из обслуги, которой во дворце стало чересчур уж много. И наверняка не обошлось без происшествий всяких, они и в обычное-то время случаются с завидной регулярностью, а уж теперь…

И в городе тоже, а то мало ли, вдруг да родовые знания позволяют после души в нужное место перенести.

Выяснить, кто она вообще, покойная.

А еще, кому она рассказывала о большой своей любви. И если рассказывала, то…

Слухов не избежать.

Проклятье, при общей к нему любви, даже если Димитрий прилюдно клятву на крови принесет, что не виновен, ему не поверят.