— Горишь ты, ведунья, от тоски сгораешь заживо.

— От тоски не горят, от тоски сохнут, — поправила грустно.

— Кто-то сохнет, а кто-то — горит, — зачем-то произнес каменный леший.

И он замолчал, а я… не удержалась я. Достала блюдце серебряное, яблочко от греха подальше в самую глубь сумки затолкала, а блюдце на коленях своих устроила, да не удержавшись, провела по холодной поверхности пальцами…

И замерла, дышать перестав!

Там, по ту сторону, точно так же, без яблочка наливного, без магии призывной, в этот миг блюдца серебряного Агнехран коснулся. И затрещало, заискрилось блюдце сверкающее, осветив лицо мое в полумраке сгущающихся сумерек, да его лицо, в кабинете, всего одной свечой освещаемое.

И застыли мы, словно на постыдном пойманные, да почти разом и осознали — не было магии призывающей, это прикосновение наше одновременное, все законы магические пересилило.

— Веся… — тихий стон Агнехрана.

И боль в глазах его синих, сурьмой обведенных, как у магов-то и положено. А еще тоска, да прав был каменный леший — от такой тоски не сохнут, от такой тоски сгорают заживо.

— Веся… — каждый звук имени моего в его устах слаще любого меда был, мелодичнее любой музыки, — ведьмочка моя.

Улыбнулся краешком губ, да и попросил:

— Руку убери.

Тут уж сломалось что-то во мне и спросила враждебно:

— А почему сам не уберешь?

Вдохнул Агнехран, всей своей грудью вдохнул, так, словно речь заготовлена, а ответил едва слышным:

— А я не могу.

Улыбнулась грустно, и спросила:

— А я, по-твоему, могу?

Застыл он, в глаза мои смотрит, у самого во взгляде боль плещется омутом ледяным, и в тот омут на самое дно всю душу его утягивает… я же ведьма, я вижу.

— А ты не можешь? — спросил, в шутку пытаясь все обратить.