Улыбнулась я, с нежностью почти, поглядела на него, головою скорбного, и вопросила ласково:

— Поиграть хочешь? Что ж, сыграем. Только поверь мне на слово — та игра тебе не понравится.

И повернув блюдце так, чтобы узрел чародей сотоварищей своих, с нечистью отважно сражающихся, да спросила:

— Ты, чародей, Заратара как хочешь? В виде деревца, али сразу плодом несъедобным?

Не понял меня чародей. И мне для того слов не требовалось — я эмоции видела, и видела как гнев да злоба черная, напряжением да удивлением сменяются.

— Ничего ты ему не сделаешь! — прошипел как плюнул чародей. — Заратар неубиваем. Нити жизни его в моих руках.

«Конечно-конечно, — подумала, чувствуя, как в самой злость просыпается, — помню я, как чародейку Сирену именно ты и убил».

А вслух то елейным голосом, ласково так, аки с больным на всю головушку разговаривают, так и продолжила:

— Да кто ж тебе сказал, что мне его убить потребуется? Можно ведь и не убивать.

И передав бутылку графу Гыркуле, взялась я за клюку свою могучую, сжала крепко-накрепко, в сторону чародеев направила, да и силу ведуньи лесной в удар вложила.

И помчалась светло-зеленая магия, словно вихрь управляемый, да яркие салатово-зеленые листочки тополя в вихре том к чародею понеслись. И окутал смерч магический чародея, заорал-заголосил Заратар-маг, да последний то был его крик. И схлынула магия, в клюку вернулась. А в гроте, полном оторопевших чародеев да страшной нежити, стоял тополь стройный, молоденький, свеженький, красивый.

И вот тогда улыбнулась я собеседнику своему, да улыбкою широкою, наглою, уверенной.

Взвыл капюшон.

Так взвыл, что по всему гроту вой его разнесся, видать был ему Заратар больше, чем друг… больше чем та чародейка, которую он убил без жалости. И разум на миг утратив, рванулся было чародей капюшоном сокрытый к моему архимагу. Да сверкнул в свете пентаграммы кинжал его, что рывком из ножен извлек.

И вот в ситуации иной, я бы может и иначе поступила, а в состоянии нетрезвом, спокойственно так к чародею и обратилась:

— Вот ты сказал «архимаг в моей власти, из пентаграммы этой его никакой магией не спасти-не вытащить», а я тебе знаешь, что скажу?

— Что? — прорычал капюшонка, Агнехрана моего спящего за руку правую хватая.

Видать ее первой откочекрыжить собирался.

Улыбнулась я, да и ответила:

— Ты не прав, чародей. Есть одна сила, одна великая сила, что сильнее любой магии, любых пентаграмм, да любых заклинаний. Ведаешь ли, о чем говорю?