Доран поднялся, заложил руки за спину — помощника из кабинета сдуло — и подошел к окну. Отдернув штору, зажмурился: начинало светать. А значит, ему пора в Догир. Проклятье!

Рассвет брызгами лег на городские улицы сквозь хмурые тучи, озарил великолепное огромное здание из серого камня с множеством острых башен-шпилей и разнообразных статуй святых. Доран дремал в машине, полностью положившись на своего водителя, однако ближе к Догиру пришлось проснуться, принять ледяной вид, а потом и вовсе влиться в людской, неспешный поток: впереди сломалась чья-то машина и блокировала улицу. Женщины и мужчины чинно шли по мостовой, наслаждаясь рассеянным солнечным светом и возможностью обменяться слухами до начала праздничной службы в Догире. На больших и маленьких шляпах дам качались перья, а платья, открывавшие щиколотки, легко играли на ветру. Господские трости отбивали четкий ритм по камням, и то и дело над седыми и не очень головами поднимались котелки или низкие цилиндры. Пожалуй, единственное, что было общим — белые перчатки, положенные каждому, входящему в Догир. Вспомнив о них, Доран достал пару из внутреннего кармана мундира и надел.

К огромным, распахнутым дверям с художественной ковкой вело тридцать ступеней. Стоило их одолеть, как глазам представал длинный-длинный зал из крестовых сводов, гладких колонн, мягких ковровых дорожек и скамеек, и всё окутывал торжественный сине-зеленый свет витражей. Мужчины и женщины медленно рассаживались по лавкам, строго сообразно титулам и занимаемому положению, чтобы тут же, поздоровавшись с соседом, завести беседу или украдкой сцедить зевок. Алтарная пустовала, и только на гранитном постаменте лежала огромная священная книга Ги-Ра, с которой делали списки для Догиров всей империи.

И тут Дорану пришлось смириться с судьбой и приветствовать знакомых, обмениваясь ничего не значащими фразами.

— Ваше сиятельство, как давно я не видела вас!

К нему подошла женщина в коричневом платье с высоким кружевным воротником, чью талию даже в старости стягивал тугой корсет. Вопреки моде на ее крохотной шляпке красовалась цветочная композиция, руки сжимали кисет, а не вышитый ридикюль. Нездоровой бледности лицо скрывали румяна и пудра, тонкие брови были начернены; еще немного краски, и старая графиня выглядела бы вульгарно, но каким-то чудом эта поразительная женщина никогда не переходила грани, оставаясь точно на ней.

— Ваша светлость, годы к вам милосердны, — улыбнулся старушке Доран. — Что заставило вас вернуться в столицу? Мне казалось, вы добровольно оставили Тоноль ради уединения…