Разве есть большее безумие, чем ревновать женщину к самому себе? Большее безумие, чем пытаться заставить её забыть себя же? Выбить все мысли о себе из её головы? О себе другом. О том себе, которому ты не просто удивляешься, а уже ненавидишь. Навряд ли.

Ты знаешь, а я ведь верил, что это игра. Ты просила не играть с тобой, а я в этот момент думал, что обязан победить. Любой ценой. И с лёгкостью поставил на кон своё сердце, искренне рассчитывая удвоить выигрыш и вернуть его вместе с твоим. И ты сделала меня, девочка! Так просто, играючи забрала его себе, что мне оставалось лишь надеяться хотя бы получить взамен твоё. Вот только ты блефовала, так ведь, малыш? Тебе нечем было ответить. Твоё сердце давно уже у НЕГО. Ты сама мне сказала…А я заигрался настолько, что забыл».

Прижала тетрадь к груди и закрыла глаза, представляя, как он сидит здесь, в этом кресле или там, у камина, и пишет…выводит буквы длинными пальцами, сжимая ручку. Пишет мне. Этот Ник… и снова мне. Когда дочитала сама не поняла, как склонилась над тетрадью и вывела первые буквы, отвечая…и надеясь, что он никогда больше не откроет эту тетрадь и не прочтет. Что вернется ко мне, и мы забудем все как страшный сон. Начнем все сначала.

«Я даже не знаю, когда ты писал это…Ты не ставишь дат. Но это и не важно. Я никогда бы не посмела писать там, где твоя душа раскрыта настолько, что это просто кощунство – трогать её чужими словами…только слезами и кончиками пальцев. Так осторожно, чтобы не задеть ни одного рваного шрама, чтобы не тронуть ни одну рану. Да, они зажили…но здесь, в твоей душе, они так же обнажены, как и в тот момент, когда там появились, и мне больно на них смотреть. Больно так, как если бы они были моими. Они и есть мои. Ведь ни одна рана не принадлежит одному тебе. Мы всегда делили их поровну. Даже раны твоего прошлого, в котором не было меня. Ты писал эти строчки в тот момент, когда уже был мертв. В тот момент, когда решил, что должен уйти и избавить меня от себя.