Быстро найдя взглядом стоявших слева от трона у окна родителей, сосредоточил на них все свое внимание. Мама, глядя на меня, даже не пыталась скрыть радости. Чего никак нельзя было сказать об отце. Хмур и угрюм, как никогда. Сколько себя помню, родитель всегда первым узнавал обо всех наших с братом и сестрой шалостях. Словно чувствовал, стоило нам что-то этакое придумать. Как вместе, так и по отдельности. Вот и сейчас, видимо, почувствовав — я не просто так вернулся, даже смотреть в мою сторону отказывался. Боялся не сдержаться? Представив, как он, наплевав на правила приличия, подходит, совсем как в детстве, хватает меня за шкирку и начинает прилюдно трясти, дабы выбить из головы всю ту дурь, что я замыслил, снова невольно улыбнулся. А что? Это было бы даже забавно. Не говоря о том, скольких бы позабавило. Но, увы, отец уже не в том возрасте, чтобы позволять себе при всех такое безрассудство. Пусть он и темный, огонь в его крови с годами заметно поугас. И тут тоже не обошлось без матери.

Быстро потеряв интерес, даже несмотря на долгую разлуку, к этой парочке, лениво переключился на других фейри. Прошелся внимательным взглядом по собравшимся и сразу нашел ту, которую искал. Мия стояла чуть позади принцессы, кресло которой так же находилось на небольшом пьедестале. Возвышение всего в пару ступеней у правой стены зала пользовалось немалой популярностью. Находясь на значительном расстоянии от главного трона, оно больше всего походило на хоть и крошечный, но очень оживленный, по сравнению с нашим, островок. А все из-за собравшихся вокруг трона ее высочества большей своей массой молодых фейри. Как темных, так и светлых. Довольно активно обсуждая что-то между собой, они то и дело обращались с вопросами и предложениями к Диналлии. Принцесса, не ленясь, охотно отвечала на все адресованные ей комментарии. Приветливо улыбалась и даже позволяла себе негромко подшучивать над некоторыми из придворных. И этим наверняка только ещё сильнее бесила мать. А все потому, что та, в отличие от своей дочери, такой популярностью похвастаться уже не могла. Ее все боялись. И не зря. Кривая усмешка Лайнаррии могла значить как помилование, так и смертный приговор. И зависело это решение большей частью от настроения ее величества. Сегодня же королева явно пребывала в хорошем расположении духа. Посему, кажется, не обращала никакого внимания на оживление, что творилось справа от нее. Меня же из всего этого столпотворения интересовала лишь одна особа. Даже издалека было видно, что Мидамия нервничала. Плохо. Очень плохо. Ведь таким образом, сама того не подозревая, она могла нас выдать.