Я вглядывалась в лица пытаясь вычислить человека, которому поручено присматривать за всеми, беречь добро готовое перекочевать в чужие и загребущие руки. Мой план был простым. Надо сделать этих людей, что стоят сейчас внизу своими сообщниками, дать индульгенцию на разграбление поместья, только тогда мне тоже удастся улизнуть с набитыми карманами и неплохо устроиться в том доме с постоялым двором, документы на который я нашла в отцовском кабинете. Пусть этот дом находится у черта на куличках, где-то на севере, но по документам он принадлежит Эмме, а значит мне.

По завещанию родная тетка Эммы, Агафья Хрящ, все свое имущество отписала племяннице, а если племянница побрезгует таким даром, то дом и постоялый двор пусть стоят и рушатся временем, других хозяев там быть не должно. Никакие мужья и другие родственники, а так же государство забрать завещанное добро, почившей с миром Агафьи Хрящ не могут.

Я искренне была благодарна незнакомой мне женщине. Не знаю, чем она руководствовалась, когда состовляла этот документ, но сейчас эта желтовая, заверенная гербовой печатью и четкой подписью Агафьи Хрящ бумага была мне дороже денег. Впрочем деньги я тоже надеялась заполучить, при правильном подходе к сложившейся ситуации. Откашлявшись и напрягая голосовые связки я обратилась к слугам.

— Прошу внимания! Пожалуйста послушайте! Тише, я вам сказала!!! — в плотном гомоне голосов, я показалась сама себе рыбой безмолвно открывающей рот и пускающей круглые пузырики. Толпе внизу явно было наплевать на мои призывы.

Я медленно закипала, злилась на Эмму, на слуг которые были похожи на тупое стадо баранов. Злилась на обстоятельства заставляющие меня стоять на этой площадке второго этажа и чувствовать себя неудачницей, ждущей внимания. Похоже на то, что Эмме его не дождаться, но вот Ольге Николаевне Грановской, вполне возможно!

Еще вчера я заприметила огромную, словно посуду из коллекции великана, фарфоровую вазу. Она поразила меня своими размерами и изяществом росписи.

— Эх, красивая же вещь была! — мой голос ожидаемо не услышали за грохотом вазы окончившей свою хрупкую жизнь на отполированном мраморе пола.

Толпа вздрогнула и отступила подальше от множества белых осколков, которые брызнули острыми стрелами под ноги, разлетелись хищной стаей обоюдоострого фарфора.

Наступила долгожданная тишина. Все взгляды теперь были устремлены вверх, туда где за бело-розовым мрамором пузатеньких балясин, словно за революционной трибуной стояла хрупкая фигурка в черном платье вдовы.

Я усмехнулась, подняла руку, словно опытный и искушенный оратор.