– Для какого такого? – нахмурилась, откладывая на подоконник «Классификацию».

– Для всякого. Вот, попробуй это. Должно купировать хотя бы на время… А при большой удаче – и навсегда, – она сунула мне в руки новый то ли тоник, то ли взвар, и я с опаской сжала губы. Предыдущий по вкусу и запаху недалеко ушел от сушеных дедовских носков. – Пей, Эйвелин.

Я послушно опустошила склянку, все еще ощущая вину за вчерашнюю истерику из-за глупого интерьера. Мама не желала признавать мое взросление. Дай ей волю, обложила бы куклами и раскрасками. Это было обидно и несправедливо, но не давало мне права орать на весь дом.

– Слишком, слишком маленькая…

Она смахнула слезу, и я в очередной раз подумала, что маму мою все-таки подменили. Вот те самые ученые с Сеймура, что пару лет назад подбросили нам зубасто-ушастую нечисть. С них станется!

Потому что кто-кто, а Лаура тэль Лаэль никогда не плакала. Не сюсюкала. Не покупала мне кукол и не упаковывала меня в рюши. Она всегда называла меня полным именем и общалась уважительно, как с коллегой по лаборатории.

Все время, кроме последней недели, когда она резко вдруг начала меня ощупывать, осматривать, нервировать… А еще поминать то блудливых гхарров, то Варха, хотя, как многие ученые, была ярой атеисткой. Даже прабабке нашей досталось, которая что-то там предвидела, а ей никто не верил.